ОСНОВНОЕ МЕНЮ

НАЧАЛЬНАЯ ШКОЛА

РУССКИЙ ЯЗЫК

ЛИТЕРАТУРА

АНГЛИЙСКИЙ ЯЗЫК

ИСТОРИЯ

БИОЛОГИЯ

ГЕОГРАФИЯ

МАТЕМАТИКА

ИНФОРМАТИКА

Тема 5. Эволюция политической системы СССР в годы войны

 

 

Внезапное, вероломное нападение фашистской Германии и её сателлитов на СССР привело к крупным людским и материальным потерям. Немецкая армия стремительно продвигалась на Восток, к сердцу страны – Москве. Со стороны могло показаться, что ещё немного и план Барбаросса будет реализован, и СССР прекратит своё существование как геополитическая реальность. Эти трагические первые месяцы войны породили шлейф чёрной мифологии. Ещё во времена горбачёвской катастройки или переломки страны с подачи А. Н. Яковлева в прессе стали появляться откровенно провокационные материалы. В них, следуя уже в традиционном для политики «гласности» ключе утверждалось, что в годы Великой Отечественной войны народ и режим якобы преследовали разные цели. Народ направил усилия на освобождение страны, а диктатор, «хозяин» Сталин стремился усилить свою систему «тоталитарной» тирании.

Среди творцов и популяризаторов этого мифа можно назвать именитых фальсификаторов: В. В. Бешанова, Б. В. Соколова, М. С. Салонина, Л. А. Мерцалова и других. Легенда о том, что советский народ победил не благодаря советскому военно-политическому руководству, а вопреки ему, испуганно добежав, подпираемый штыками заградотрядов и образом страшного Сталина до Берлина, прочно вошла в сознание обывателя.

К родственным элементам этой же прозападной мифологической системы трактовки прошлого СССР относятся идеи-установки о «совковом патриотизме», о «рабской психологии советского народа», привыкшего гнуть спину перед тиранами, о перманентном антагонизме советской системы и народа и т. д.

Хотя со времён 1980—1990-х гг. многое изменилось, чёрная мифология продолжает жить, обрастая новыми лжетеориями и в наши дни. Сегодня для её пропаганды активно привлекают телевидение и интернет. С экранов телевизоров сказители-исказители нашего прошлого Н. К. Сванидзе и Л. М. Млечин живописуют лживый удручающий образ самых героических страниц нашей истории. Не забывая подчёркивать в каждой из своих псевдонаучных передач идею о неэффективности и враждебности народу сталинской тоталитарной демократии.

Живущим сегодня поколениям предстоит отбросить напластования политических установок и разобраться с тем, что же на самом деле происходило в стране в политической сфере с 1941 по 1945 год. Конечно, нельзя не учитывать негативные факторы, имевшие место быть в военные годы. Были и протестные выступления, о чём писали в своих работах некоторые историки. Например, в октябре 1941 г. массовые стихийные выступления происходили на родине первых Советов – в Ивановской области. Рабочие выражали недовольство методами мобилизации на строительство оборонных сооружений и состоянием торговли. Слышались протесты: «Все главки сбежали из города, а мы остаёмся одни». Когда же представители райкома попытались развеять распространяемые провокаторами слухи, люди кричали в ответ: «Не слушайте их – они ничего не знают, они обманывают нас вот уже 23 года!».

Благодаря рассекречиванию ряда источников, в частности материалов УНКВД г. Москвы и Московской области стало известно, что 16 октября 1941 г., когда немцы пытались прорваться к столице, некоторые москвичи поддались паническим настроениям. По свидетельству очевидца тех трагических дней Г. В. Решетина, у некоторых москвичей сработала защитная реакция: «Вечером 16 октября в коридоре соседка тётя Дуняша затопила печь. Яркий огонь пожирает… книги, журналы. Помешивая кочергой, она без конца повторяет так, чтобы все слышали: – А мой Миша давно уж беспартийный, да и вообще он и на собрания-то не ходил». Как сформулировал это сотрудник британского посольства Дж. Рассел, работавший в тот период в СССР, против коммунистов и евреев было направлено стихийное недовольство, годами накапливавшееся в народе. Вместе с тем панике поддались в основном малосознательные элементы. В тяжёлый час для Москвы они повели себя как апостол Пётр в Гефсиманском саду, троекратно предавший своего учителя. Попросту – испугались.

Подобные московским события были обусловлены сиюминутными представлениями будто советская система – рухнула. В этих условиях самое большое, что могли предпринять поддавшиеся панике в Москве – перекрыть дороги и громить машины со скарбом бегущих чиновников и спекулянтов. Расправам и унижениям подвергались те, кто стремился уехать на Восток, а не только трусливые начальники и евреи. А на подступах к Стоглавой стояли вражеские войска, и нужно было думать, как обеспечить надёжную защиту города! А для этого надо было организовать народ. Важный урок всем, кто уверен, будто чемпионат мира по футболу можно выиграть вопреки тренеру национальной сборной… ну а тем более, победить в ТОТАЛЬНОЙ, идущей на ПОЛНОЕ УНИЧТОЖЕНИЕ, войне.

Не менее поучительно, как был преодолён кризис. МК ВКП (б) во главе с А. С. Щербаковым делегировал группу коммунистов для установления контакта с населением: в трудовые коллективы, на радио. Необходимо было достучаться до сознания людей и пресечь паникёрские настроения, а также сообщить информацию о ситуации на фронте. Особенно подействовало на москвичей то обстоятельство, что И. В. Сталин остался в столице. Как только это стало известно, панические и погромные настроения пошли на убыль. Подавляющее большинство горожан: мирное население, военные, милиционеры собирались отстаивать столицу

Советской Родины. Кем были все эти люди: системой или народом? Преследовали они разные цели или были за одно? Были ли они врагами друг другу или клеточками единого живого организма – СССР?

Разумеется, и в дружной, сплочённой советской системе не обошлось без уродливых исключений: трусов, предателей, паникёров и т. д. Были отдельные случаи вопиющей некомпетентности. В частности, некоторые представители военного руководства накануне вторжения фашистских войск чрезмерно преувеличивали боевую мощь советской армии. Генерал К. А. Мерецков на январском совещании руководящего состава армии в 1941 году, например, заявлял: «При разработке устава мы исходили из того, что наша дивизия значительно сильнее дивизии немецко-фашистской армии и что во встречном бою она, безусловно, разобьёт немецкую дивизию. В обороне же одна наша дивизия отразит удар двух-трёх дивизий противника». Сложно понять основания таких шапкозакидательских выводов, однако они доходили до руководства страны, закладывались в планы обороны западных границ, в основу полевых Уставов Красной Армии. С началом войны их необоснованность стала более чем очевидна. Сам Мерецков в начале войны был арестован под предлогом его участия в фашистском заговоре, но очевидно, что на самом деле он расплачивался за свои шапкозакидательские уверения. После письма Сталину генерал был освобождён и отправлен на фронт искупать свои грехи кровью, но погибшие и по его вине солдаты остались лежать в земле.

До сих пор вызывают споры причины разной степени готовности советских войск к началу войны. Так, полностью подготовились к встрече противника погранвойска, находившиеся в подчинении Л. П. Берии. В должную боевую готовность были приведены войска Одесского военного округа. Не в полной мере, но подготовились встретить нашествие в КОВО и ПрибОВО. А вот в ЗапОВО с развёртыванием войск полностью опоздали. Это обстоятельство вызывает много вопросов. Известно, что некоторые приказы по ЗапОВО противоречили директивам центра и не повышали, а, наоборот, понижали боевую готовность личного состава и техники. Среди них, например, такие:

Изъятие и передача на склады боекомплектов из дотов, танков, самолётов (многие склады, при этом, располагались слишком близко к границам, в результате уже в первые два дня они были подожжены авиацией противника или их пришлось взрывать самим отступающим советским частям).

Приказ изъять с погранзастав автоматическое оружие якобы для осмотра.

Полученное в самый канун нападения, 21 июня указание на просушку топливных баков самолётов.

Запрет на рассредоточение авиации округа и т. д.

Подобные странные приказы и распоряжения, увы, встречались в практике не только ЗапОВО. Последствия весьма трагичны – один из главных городов СССР Минск был захвачен уже 28 июня. Печальная участь постигла и командующего ЗапОВО Д. Г. Павлова. Его, как и некоторых других высших офицеров ЗапОВО расстреляли. Обвинение первоначально строили по статье 58 – «Измена Родине», но, в конце концов, приговор был вынесен по статьям «Халатность» и «Неисполнение должностных обязанностей».

Серьёзные просчёты допускали и некоторые партийные руководители. Так, в своём письме И. В. Сталину от 7 июля 1941 года член ВКП(б) с 1925 года С. Болотный сообщал о позорном поведении руководства Литовской ССР. «В день вероломного военного нападения фашистской Германии на нашу Родину, т. е. 22 июня с. г, – отмечается в документе, – правительство и ЦК КП (6) Литвы позорно и воровски бежали из Каунаса в неизвестном направлении, оставив страну и народ на произвол судьбы, не подумав об эвакуации гос. учреждений, не уничтожив важнейших государственных документов… Каунас, город небольшой, настороженное население видело караван транспорта правительственных автомашин, идущих на предельной скорости по направлению вокзала, нагруженных женщинами, детьми и чемоданами. Все это внесло деморализацию среди населения».

Чемоданные настроения охватили и некоторых лидеров УССР. Вот в каких резких тонах писал И. В. Сталин руководителю украинских коммунистов Н. С. Хрущёву 10 июля 1941 года: «Ваши предложения об уничтожении всего имущества противоречат установкам, данным в речи т. Сталина, где об уничтожении всего ценного имущества говорилось в связи с вынужденным отходом частей Красной Армии. Ваши же предложения имеют в виду немедленное уничтожение всего ценного имущества, хлеба и скота в зоне 100–150 км от противника, независимо от состояния фронта. Такое мероприятие может деморализовать население, вызвать недовольство советской властью, расстроить тыл Красой Армии и создать, как в армии, так и среди населения, настроения обязательного отхода вместо решимости давать отпор врагу». Верховный главнокомандующий де-факто обвинял Хрущёва в паникёрстве. Не на эти ли упрёки запоздало отвечал Хрущёв на XX съезде, создавая смехотворный миф о сталинской прострации? Но личная трусость Хрущёва – это ещё, разумеется, не кризис советской системы.

Иногда фальсификаторы аргументируют «крах» советской власти в годы войны быстрой трансформацией политического режима. Это выражалось, в частности, в смене привычных для конца 1930-х годов методов управления. Вместо них происходил переход к новым, часто более демократическим. Признавая данную тенденцию, никак нельзя согласиться с оценками её характера. Здесь необходимо учитывать два обстоятельства общетеоретического и практического плана.

Во-первых, советская система в годы войны видоизменялась далеко не только под давлением протестных настроений в обществе. Сам по себе резкий переход от мира к войне привёл к серьёзным переменам настройки аппарата власти с учётом динамики обстановки. Во-вторых, изменения шли и в течение всех предшествующих десятилетий, начиная с 1917 года. Абсурдно настаивать на том, что в годы войны этот непрерывный процесс рихтовки государственного механизма нужно было заморозить. Наконец, не стоит забывать судьбу имперской России. Косность политических институтов в конечном итоге привела её к гибели. Следовательно, гибкость советской системы служит доказательством её устойчивости, а не кризиса.

Начавшаяся война поставила на повестку дня решение многих новых задач. Одной из них была реконструкция политической системы СССР. Планы по превращению страны в единый военный лагерь имелись ещё до её начала. Но жизнь вносила свои суровые коррективы в прежние намерения. Заниматься отладкой государственной машины приходилось в чрезвычайных условиях.

Под натиском превосходящих сил врага Красная Армия с боями отходила. Нарушались налаженные в предвоенный период каналы и рычаги управления, в том числе армией. Насущной потребностью было и изменение идеологических установок. Нужно было по-другому, с учётом военного времени выстраивать систему взаимоотношений власти и общества. Без прочной смычки и взаимного доверия между ними о победе можно было бы забыть. Предстояло объединить волю миллионов людей и направить её на достижение общей цели. Каждый советский человек – от солдата до генералиссимуса – должен был выполнить свою часть общей задачи. Только так можно было переломить хребет врагу, навязавшему нам войну, не виданную прежде по своим масштабам и бесчеловечности.

Ненаучно и аморально извращать и преувеличивать негативные факты в политической сфере военного времени. Произнося свой знаменитый тост «За русский народ» 24 мая 1945 г. в Кремле на приёме в честь командующих войсками Красной Армии, И. В. Сталин вспоминал: «У нашего правительства было немало ошибок, были у нас моменты отчаянного положения в 1941–1942 гг., когда наша армия отступала, покидала родные нам села и города Украины,

Белоруссии, Молдавии, Ленинградской области, Карело-Финской республики, покидала, потому что не было другого выхода. Иной народ мог бы сказать Правительству: вы не оправдали наших ожиданий, уходите прочь, мы поставим другое правительство, которое заключит мир с Германией и обеспечит нам покой. Но русский народ не пошёл на это, ибо он верил в правильность политики своего Правительства и пошёл на жертвы, чтобы обеспечить разгром Германии». И доказательных возражений против этих слов не было и нет до сих пор…

* * *

Процесс перевода государственной машины на военные рельсы был запущен в первые же часы войны. Некоторые мероприятия были продуманы заранее, другие – стали ответом на быстро меняющуюся ситуацию. Уже в первый день войны 22 июня Политбюро, а затем Президиумом Верхового Совета СССР принимаются четыре важных документа, определивших характер мобилизационных мероприятий. Это указы: № 95 «О мобилизации военнообязанных»; № 96 «Об объявлении в отдельных местностях СССР военного положения», № 97 «О военном положении»; № 98 «Об утверждении Положения о военных трибуналах».

На следующий день, 23 июня Политбюро приняло постановление «О Ставке Главного Командования вооружённых сил Союза ССР». Оно было оперативно оформлено совместным закрытым постановлением СНК и ЦК ВКП(б). Таким образом Ставка Главнокомандования стала первым созданным в годы войны чрезвычайным органом. Это был орган, руководящий вооружёнными силами. Председателем Ставки был назначен Нарком обороны С. К. Тимошенко, а членами – И. В. Сталин, В. М. Молотов, К. Е. Ворошилов, С. М. Будённый, Г. К. Жуков и Н. Г. Кузнецов.

Как видно, большинство «рядовых» членов ставки были по своему положению, а главное, авторитету в стране несоизмеримо выше её формального руководителя. Данное обстоятельство создавало ряд трудностей. Вероятно, это понимал и сам Тимошенко, который подписывался под исходящими из Ставки документами не как её Председатель, а расплывчатой формулой: «От Ставки Главного Командования Народный Комиссар Обороны С. Тимошенко».

Состав и даже название этого важного органа неоднократно трансформировались. Так, 10 июля, по официальной версии в связи с образованием Главных командований отдельных направлений (Северо-Западного, Западного и Юго-Западного), он был переименован в Ставку Верховного Командования. Тимошенко был заменён Сталиным, который стал Председателем Ставки. Тогда же в неё был введён Б. М. Шапошников, как очень скоро выяснилось – с дальним прицелом: 30 июля он возглавил Генштаб, сменив менее опытного в штабной текучке Г. К. Жукова. Чуть раньше, 19 июля 1941 года, Тимошенко лишился своего высокого поста. Вместо него НКО возглавит лично Сталин. 8 августа Иосиф Виссарионович стал Верховным Главнокомандующим. Соответственно Ставка Верховного Командования была преобразована в Ставку Верховного Главнокомандования. В итоге, организация управления армией приобрела свой законченный вид. Как подчёркивал в этой связи А. М. Василевский, в результате проведённых реорганизаций «значительно улучшилось руководство Вооружёнными Силами, их строительством и обеспечением».

Важную роль в переходе страны на военные рельсы сыграла упомянутая выше «Директива о мобилизации» от 29 июня 1941 года. По справедливому замечанию современных историков, в ней была сформулирована «основная программа действий по превращению страны в единый боевой лагерь». Директива предельно лаконично, но ёмко формулировала суть момента: «Вероломное нападение фашистской Германии на Советский Союз продолжается. Целью этого нападения является уничтожение советского строя, захват советских земель, порабощение народов Советского Союза, ограбление нашей страны, захват нашего хлеба, нефти, восстановление власти помещиков и капиталистов».

В документе справедливо отмечалось, что, несмотря на серьёзность нависшей над Родиной угрозы, «некоторые партийные, советские, профсоюзные и комсомольские организации и их руководители ещё не осознали значения этой угрозы и не понимают, что война резко изменила положение», что «Родина оказалась в величайшей опасности». Необходимо было отбросить иллюзии и быстро и основательно браться за сложное дело организации отпора агрессору.

В Директиве звучал призыв «драться до последней капли крови», «проявлять смелость, инициативу и смётку, свойственные нашему народу». Тыл предстояло укреплять, «подчинив интересам фронта свою деятельность». Давалась установка беспощадно расправляться с дезертирами, паникёрами, диверсантами. Как особое оружие врага рассматривались провокационные слухи. В случае вынужденно отхода Красной Армии требовалось, учитывая исторический опыт тактики «выжженной земли», применяемой ещё в далёком 1812 г., «не оставлять врагу ни одного паровоза, ни одного вагона, не оставлять противнику ни килограмма хлеба, ни литра горючего». Колхозников призывали угонять скот, вывозить зерно. Всё, что невозможно было эвакуировать, должно было, согласно директиве, «безусловно уничтожаться». Директива требовала в захваченных районах создавать невыносимые условия «для врага и всех его пособников, преследовать и уничтожать их на каждом шагу». Для этого предполагалось разжечь во вражеском тылу партизанскую войну, как это было в годы Отечественной войны 1812 года. Документ заканчивался обращением к коммунистам: «Задача большевиков, – говорилось в нём, – сплотить весь народ вокруг Коммунистической партии, вокруг Советского правительства для самоотверженной поддержки Красной Армии, для победы!».

После принятия Директивы сразу был создан упомянутый выше Государственный Комитет Обороны. В постановлении от 30 июня значилось, что новый (не предусмотренный Конституцией) орган власти нужен «ввиду создавшегося чрезвычайного положения и в целях быстрой мобилизации всех сил народов СССР для проведения отпора врагу, вероломно напавшему на нашу Родину». В состав ГКО вошли: И. В. Сталин (председатель), В. М. Молотов (заместитель), К. Е. Ворошилов, Г. М. Маленков, Л. П. Берия. Все граждане, партийные, советские, комсомольские и военные организации обязывались «беспрекословно выполнять решения и распоряжения» ГКО, которые, по сути, приобретали силу законов военного времени. Четыре года войны в руках ГКО была сосредоточена «вся полнота власти в государстве». Никогда больше – ни до, ни после войны – не существовало органа с такими широкими полномочиями.

В исторической науке существуют разные точки зрения насчёт того, кто же являлся автором идеи создания ГКО. Некоторые авторы называют её отцами Молотова, Маленкова, Берия. По мнению историка Ю. Н. Жукова, создание ГКО было своеобразным дворцовым переворотом. А Сталин был включён в его состав для придания ГКО видимости легитимности и большей работоспособности. Лишь тогда, когда генеральный осознал, что отстранять его от власти никто не намерен, он включился в работу в полную силу.

Помимо свидетельств на этот счёт Н. С. Хрущёва и А. И. Микояна, имеются также записи В. С. Семёнова, в одно время являвшегося заместителем министра иностранных дел. В 1964 г. он занёс в дневник рассказ, якобы услышанный от К. Е. Ворошилова на одном из Кремлёвских приёмов: «Сталин поверил немцам. На него так подействовало вероломство немцев: нарушить договор спустя несколько месяцев после подписания!.. Это подло. Сталин так расстроился, что слег в постель… Только постепенно Сталин овладел собой и поднялся с кровати. И вот в это время Вячеслав Михайлович стал говорить, что надо прогнать Сталина, что он не может руководить партией и страной. Мы ему стали объяснять, что Сталин доверчив и у него такой характер. Но Молотов слышать не хотел, он не понимал особенности Сталина».

Как видим, в основе версии о Молотове, как инициаторе создания ГКО лежит всё та же схема, что и в мифе о «прострации Сталина». В её основе – источники исключительно субъективного, мемуарного плана. Других материалов нет. Как уже было показано выше, никакого отхода Сталина от руководства страной не произошло. А если Иосиф Виссарионович ни на один день не оказывался в ситуации бездействия, то все построения в духе «теории заговора» рушатся, как карточный домик. Об их беспочвенности говорят, помимо всего прочего, и дальнейшие события. Вряд ли Сталин, учитывая остроту борьбы за власть в верхах, сохранил бы рядом с собой заговорщиков. Сам по себе факт, что все, кого сегодня причисляют к их числу, продолжали занимать важные посты и пользовались доверием Сталина на протяжении всей войны, служит достаточным основанием, чтобы не относиться к «теории заговора» слишком серьёзно.

Новейшие исследования свидетельствуют скорее об обратном, а именно о том, что инициатором создания ГКО был как раз сам И. В. Сталин. Он критиковал бессилие некоторых военных и гражданских чиновников, желая решительно переломить ситуацию. Нельзя исключить, что свою роль сыграло и наследие «дела Тухачевского», когда политическое руководство страны ощутило к генералитету недоверие. Решение проблемы зависело от создания эффективного координационного центра, который бы объединил все ветви власти в одних руках. Только И. В. Сталин из всех сохранившихся на тот момент руководителей СССР имел опыт работы в подобном органе. Имеется в виду, конечно, ленинский Совет рабочей и крестьянской обороны (позже преобразованный в Совет Труда и Обороны).

Как известно, В. И. Ленин создавал Совет обороны в том числе целью обуздать претензии на власть военных (во главе с Л. Д. Троцким). Такая потребность возникла, когда Троцкий совместно со Я. М. Свердловым, после покушения на Владимира Ильича образовали Революционный военный совет Республики. По факту РВСР имел более широкие полномочия, нежели ленинский СНК. Появление Совета обороны Ленин восстанавливало status quo, так как РВСР теперь должен был подчиняться вновь созданному органу. Параллель между Советом рабочей и крестьянской обороны и ГКО была очевидна всегда. Кто другой, как ни Сталин, мог попытаться воспользоваться удачным ленинским опытом в новых условиях?

Идея Государственного комитета обороны родилась у И. В. Сталина, очевидно, 29 июня 1941 года. Это произошло либо, как уже предполагалось, после посещения НКО, либо в момент работы над «Директивой о мобилизации» страны. В подтверждение этой версии, помимо всего прочего, свидетельствует содержание его выступление 3 июля 1941 года. Не только по смыслу, но и по стилистике оно вытекало из директивы 29 июня и постановления о создании ГКО. В документах встречаются не только общие образы и мысли, но и текстовые совпадения, что невозможно назвать случайным и подтверждает их общее авторство.

Будучи своеобразной надстройкой над всеми государственными органами, сам ГКО большого аппарата не имел. Он действовал через партийные и государственные органы, а также общественные организации. В процессе уже его работы, когда выявилась потребность оперативного решения ряда вопросов, был создан особый институт уполномоченных ГКО. Они действовали на фронтах, в наркоматах, отдельных союзных республиках, краях и областях, на важнейших предприятиях и стройках. В особых случаях при ГКО создавались специальные комитеты и комиссии. Например, в разное время существовали Трофейная комиссия, Комитет по эвакуации, Совет по радиолокации Транспортный комитет и др. В прифронтовых районах функцию чрезвычайных органов власти осуществляли созданные ГКО в 1941–1942 годах городские комитеты обороны. Всего городские комитеты обороны были созданы более чем в 60 городах, в том числе в таких городах-героях, как Севастополь, Одесса, Тула и др.

В своей деятельности на местах ГКО, помимо городских комитетов обороны мог опираться и на другие чрезвычайные органы военного времени. Так, в местностях, объявленных на военном положении, вся полнота власти по части обороны, охраны общественного порядка и государственной безопасности переходила непосредственно военным. Военные власти контролировали въезд и выезд из местности, объявленной на военном положении. По их распоряжению, из подотчётной им зоны могли в административном порядке выселять любого, признанного нежелательным элементом. Изданные военными властями постановления являлись общеобязательными. За их неисполнение виновные подвергались в административном порядке лишению свободы до 6 месяцев или штрафу до 3 тыс. рублей. В случае необходимости военные могли мобилизовывать транспортные средства, устанавливать военно-квартирную и трудовую повинность. Они же получали право регулировать режим работы предприятий, учреждений, торговли и коммунальных служб. Порядок проведения собраний и шествий так же переходил в ведение военных властей.

Военное положение могло вводиться не только в местностях, оказавшихся перед угрозой вражеской оккупации, но и в отдельных, особо важных с оборонной точки зрения отраслях народного хозяйства. В частности, учитывая опыт I Мировой войны, военное положение было объявлено на транспорте. Это означало введение воинской дисциплины в системе транспортных ведомств. Работники транспорта приравнивались к военнослужащим и наравне с ними несли дисциплинарную, а в ряде случаев и уголовную ответственность за совершенные проступки и преступления. Эти меры способствовали поддержанию высокой эффективности работы транспорта на протяжении всей войны.

Перед угрозой захвата городов в них вводилось осадное положение. От военного, осадное положение отличалось ещё более жёсткой регламентацией режима. Осадное положение постановлением ГКО было введено в октябре 1941 года в Москве. Действовало оно так же в Ленинграде, Сталинграде и некоторых других городах и районах прифронтовой полосы, особо важных в военном отношении. В городах, объявленных на осадном положении, вводился комендантский час, упорядочивалось и подлежало контролю передвижение транспортных средств и населения. Охрана общественного порядка усиливалась. Нарушители режима осадного положения могли привлекаться к уголовной ответственности с передачей дела военному трибуналу. Любой, кто был уличён в провокаторской деятельности, шпионаже или призывал к нарушению порядка, подлежал расстрелу на месте.

Чрезвычайные органы не могли полностью заменить всю систему управления мирного времени, да этого и не требовалось. Наряду с ними продолжали работать и выполнять распоряжения ГКО конституционные органы власти и управления. Война внесла свои коррективы в организацию и порядок их работы. В частности, условия войны и оккупации больших территорий СССР не позволили провести в предусмотренные законом сроки очередные выборы в Советы всех ступеней. Они состоялись только после войны. Несмотря на это, советские органы власти должны были функционировать. Решено было, что избранные в предвоенное время депутаты продолжат свою работу до тех пор, пока в этом будет сохраняться необходимость.

В условиях войны непросто было соблюсти сроки созыва очередных сессий, обеспечить на них кворум. Это было связано с тем, что многие депутаты, чувствуя свой патриотический долг, уходили в действующую армию. Показательна такая цифра: к 1 января 1945 года из состава местных Советов выбыло более 59 % избранных до войны депутатов и более 38 % членов исполкомов Советов. В большинстве своём они сражались на фронтах Великой Отечественной. В результате приходилось идти на чрезвычайные меры и признавать полномочными сессии Советов, на которых присутствовало 2/3 наличного состава депутатов, тогда как по Конституции для этого требовалось присутствие 2/3 избранных депутатов. Всего в период войны сессии ВС СССР созывались лишь три раза, в то время как перед войной с 1937 по 1941 год – 8 раз.

Ещё сложнее обстояли дела в союзных республиках, ставших объектом агрессии. Так, на Украине первую сессию высшего законодательного органа республики удалось собрать лишь в начале марта 1944 года.

Как и в годы гражданской войны, резко изменилось соотношение исполнительных и представительных органов. Первые, в лице исполкомов Советов, ощутимо усилились. Права исполкомов вышестоящих Советов по отношению к исполкомам нижестоящих Советов были расширены. В частности, в случае необходимости, исполком вышестоящего Совета без дополнительных выборов, путём кооптации мог пополнять состав исполкомов нижестоящих Советов. Как правило, депутатский корпус пополнялся проверенными людьми, представителями партийно-советского актива. Особенно широко подобная практика применялась на территориях, освобожденных от врага.

Огромная нагрузка в годы войны лежала на высшем исполнительном органе страны – Совете Народных Комиссаров. Наиболее важные, прежде всего, военно-хозяйственные вопросы СНК СССР принимал совместными решениями с ЦК ВКП (б). В компетенцию Совнаркома входили вопросы, связанные, например, с эвакуацией предприятий из прифронтовых в восточные районы страны. Для этого при СНК была создана новая структура – Совет по эвакуации во главе с Н. М. Шверником. С 24 июня 1941 года при правительстве действовало Совинформбюро. Им руководили лидер московских коммунистов А. С. Щербаков и замнаркома иностранных дел С. А. Лозовский. Задачи, которые решались в годы войны, потребовали создать такие новые Народные комиссариаты СССР, как наркомат боеприпасов, танковой промышленности, миномётного вооружения и ряд других.

В период военного лихолетья совершенствование механизма управления шло не только по линии централизации, но и через его демократизацию, через повышение ответственности и свободы манёвра входивших в него звеньев. Так, уже 1 июля 1941 года было принято постановление СНК СССР «О расширении прав народных комиссариатов в условиях военного времени». Наркоматам предоставлялось право перераспределять материальные ресурсы. Более того, они получили право свободно маневрировать финансами, даже направлять их на совершенно иные, нежели ранее предусматривалось, объекты. Новые объекты теперь можно было запускать без директив центра, лишь уведомив СНК СССР. Разрешалось резервировать до 5 % от утверждённого фонда зарплат. Кроме того, ведомства получали новые права в области капитального строительства и восстановления разрушенного войной. Расширялись так же права директоров предприятий. Теперь для выполнения плановых заданий они могли выдавать смежникам необходимые материалы из своих запасов.

В том же направлении 1 февраля 1944 года был принят закон «О предоставлении союзным республикам полномочий в области внешнеэкономических сношений и о преобразовании в связи с этим Народного комиссариата иностранных дел из общесоюзного в союзно-республиканский». В нём содержалось следующее положение: «Союзные республики могут вступать в непосредственные сношения с иностранными государствами и заключать с ними соглашения». Этот шаг был продиктован стремлением укрепить роль СССР на международной арене, в частности, расширить влияние на Организацию Объединённых Наций, создание которой планировалось после разгрома блока фашистских государств. Верховный Главнокомандующий добивался включения в ООН всех 16 союзных республик (соответствующее предложение было озвучено на конференции трёх великих держав в Думбартон-Оксе 28 августа 1944 года). В то же время очевидно, что подобное решение укрепляло демократические начала в государственном механизме СССР и являлось своего рода шагом навстречу нашим союзникам – т. н. странам Западной демократии.

Тогда же, 1 февраля 1941 года, был принят аналогичный закон о преобразовании из союзного в союзно-республиканский Наркомата обороны. В его первой статье содержалось очень важное положение, позволявшее союзным республикам создавать собственные войсковые формирования. Соответствующие изменения были внесены в Конституцию СССР. Так, в ней появилась новая статья, которая гласила: «Каждая союзная республика имеет свои республиканские войсковые формирования». Отметим, правда, что национальные формирования действовали и раньше. Они создавались, к примеру, в Закавказье, Средней Азии, Прибалтике.

В качестве одного из главных путей повышения эффективности государственного механизма историк В. В. Черепанов выделяет сталинскую кадровую политику. Ещё перед войной её основное содержание было отлито в формулу «кадры решают всё». Сегодня многие признают, что в годы войны при подборе руководящих кадров во главу угла ставилось не личная преданность начальству, а прежде всего, профессионализм и ответственность. В условиях борьбы за выживание советской системы глава Советского государства решительно отстранял от должностей людей, показавших свою несостоятельность в работе в новых условиях. Это касалось всех, даже высокопоставленных чиновников и военных. Так было и с теми, кого некоторые историки именуют «любимчиками вождя» – Л. З. Мехлисом, К. Е. Ворошиловым, Л. М. Кагановичем и другими. На их место выдвигались молодые и талантливые руководители.

Так, М. Г. Первухин в годы войны являлся наркомом химической промышленности, И. Т. Пересыпкин – наркомом связи и начальником Главного управления связи советской армии, А. И. Шахурин – наркомом авиационной промышленности, А. В. Хрулёв – наркомом путей сообщения и одновременно начальником Главного управления тыла Вооружённых Сил СССР, И. А. Бенедиктов – наркомом земледелия, Н. К. Байбаков – наркомом нефтяной промышленности. Это были молодые специалисты, но в то же время, высокие профессионалы, которые внесли значительный вклад в организацию Победы.

В своей книге «Говорят сталинские наркомы» историк Г. А. Куманёв собрал несколько интервью с этими и другими деятелями, представлявшими молодое, активное поколение руководителей, выросшее и окрепшее уже при советской власти и проявившее свои лучшие качества как раз в период войны. В те же годы выдвинулись Д. Ф. Устинов (нарком вооружения), Б. Л. Ванников (наркомат боеприпасов), И. Ф. Тевосян (нарком чёрной металлургии), А. И. Ефремов (нарком танкостроительной промышленности), А. И. Косыгин (с 1943 года – Председатель СНК РСФСР) и многие другие.

В годы Великой Отечественной войны зажглась звезда ещё одного молодого политика – Н. А. Вознесенского. В этот сложный период он возглавлял Госплан СССР. В работу этого органа военная обстановка так же внесла важные коррективы. Центральным элементом советской экономической системы в предвоенное десятилетие являлось долгосрочное планирование. Оно представляло собой существенный шаг вперёд по сравнению с краткосрочным планированием эпохи военного коммунизма. Однако в условиях войны с фашистами долгосрочное планирование уже не могло играть своей ведущей роли. Динамично меняющаяся ситуация требовала большой гибкости от хозяйственного руководства. Потребность в принятии оперативных решений объективно повышала роль текущего планирования. Инструментом такого планирования становятся квартальные, месячные и даже декадные хозяйственные планы. Опыт своей работы и развития экономики страны в те годы Вознесенский позже обобщил в книге «Военная экономика СССР в период Отечественной войны».

* * *

Трансформация и эффективность советской политической системы в 1941–1945 гг. ещё долго будет предметом дискуссий. Так, некоторые западные исследователи (Д. Фильцер, С. Майнер и др.) пишут о лицемерии советских реформ периода войны. Например, Фильцер утверждает: «Если внимательнее рассмотреть все послабления, введенные Сталиным во время войны: ослабление государственного контроля за колхозами, сближение с Русской православной церковью, зачатки интеллектуальной свободы, разрешённой интеллигенции, замену революционной риторики обращением к чувству национальной гордости и неприкрытого национализма, – то становится очевидным – все это не было направлено на реформирование системы, а представляло собой лишь тактический манёвр ради победы в войне».

Круг чёрной мифологии замкнулся – если невозможно доказать, что изменения в СССР в годы войны – это распад советской системы, то, значит, нужно попытаться доказать что-нибудь другое, например, что все реформы военного времени – тактическая уловка людоеда-Сталина. При этом недруги нашей страны, русофобы всех времён и народов весьма однотипно трактуют все переломные моменты нашей истории: если власть делает что-то скверно, неправильно – это, оказывается, тенденция всей русской истории, проявление самой её сути. Если же власть проводит поддерживаемые в народе, назревшие реформы – это, всего-навсего, всегда тактический манёвр… Не надоело, господа? Проявите оригинальность. Признайте, наконец, что все ваши высокоумные теории – это просто хорошо проплаченная заказчиками ложь!

Качественно на других принципах – принципах научности, решается вопрос об эволюции советской политической системы в трудах таких объективных исследователей, как О. А. Ржешевский, М. Ю. Мягков, Е. Н. Кульков, В. В. Черепанов и многих других.

Итак, подведём несколько обобщающих выводов по реконструкции политического развития СССР в 1941–1945 гг. из рассмотренных выше фактов.

Существовавшая в конце 1930-х годов система управления, которая в мирные предвоенные пятилетки в целом подтвердила свою эффективность, в условиях войны потребовала реорганизации для достижения принципиально новых задач, связанных с необходимостью отражения вражеской агрессии и превращения СССР в единый военный лагерь. Среди основных политико-правовых принципов перестройки и деятельности советской системы власти в условиях Великой Отечественной войны, могут быть названы следующие:

1. Единство политического, государственного и военного руководства.

2. Принцип максимальной централизации и единоначалия в управлении (в силу чего в период войны значительно усилилось существовавшее и прежде слияние партийного и государственного аппаратов всех уровней).

3. Принцип чёткости определения и постановки задач для каждого звена управления.

4. Принцип ответственности субъектов управления за решение задач государственного управления.

5. Принцип советской законности, правопорядка и строгой государственной дисциплины.

6. Принцип контроля над армией со стороны политического руководства и некоторые другие.

Сформировавшаяся в годы Великой Отечественной войны модель политической системы в СССР была генетически связана с предвоенной, выступала её продолжением, а не чем-то принципиально новым. При широком разнообразии регионов страны и одновременно недостаточно развитой системе коммуникаций руководство Советского Союза сумело обеспечить единство фронта и тыла, строжайшую дисциплину исполнения на всех уровнях снизу доверху при безусловном подчинении центру, но при этом развить личную инициативу и ответственность каждого исполнителя. Такое сочетание централизации и демократии в условиях войны играло, несомненно, положительную роль, оно давало возможность руководству страны сконцентрировать основные усилия на самых важных, решающих участках.

Девиз «Все для фронта, все для победы!» не остался только лозунгом – он воплощался в жизнь. Войны всегда были серьёзным испытанием общества на прочность, а также проверкой потенциала и эффективности политической системы. К. Маркс называл эту способность войн их «искупительной стороной». Он сравнивал социальные институты, утратившие свою жизнеспособность, с мгновенно распадающимися мумиями, подвергнувшимися воздействию струи свежего воздуха. Советское общество не распалось, смогло избавиться от всего, что мешало борьбе с врагом. Его политическая система проявила жизнеспособность, выстояла в самых тяжёлых условиях. В этом видится одна из важнейших причин Победы 1945 года.


Вопросы для самостоятельной работы по теме лекции

  1. Как менялся аппарат власти с учётом динамики обстановки в годы Великой Отечественной войны?
  2. В чём заключалось значение «Директивы о мобилизации» в процессе трансформации политической системы управления СССР?
  3. Какие чрезвычайные органы военного времени были созданы, какую роль они играли в советской политической системе?
  4. Каковы основные политико-правовые принципы перестройки и деятельности советской системы власти в условиях Великой Отечественной войны?

 

Поиск

Поделиться:

ФИЗИКА

ХИМИЯ

Яндекс.Метрика

Рейтинг@Mail.ru