ОСНОВНОЕ МЕНЮ

НАЧАЛЬНАЯ ШКОЛА

РУССКИЙ ЯЗЫК

ЛИТЕРАТУРА

АНГЛИЙСКИЙ ЯЗЫК

ИСТОРИЯ

БИОЛОГИЯ

ГЕОГРАФИЯ

МАТЕМАТИКА

ИНФОРМАТИКА

НАРОДЫ АРКТИКИ И СУБАРКТИКИ

Приполярная область, включающая Арктику (тундру) и Субарктику (бореальные леса), как принято считать, с древности делилась на пять устойчивых этнокультурных ареалов: нордический палеогерманский на Севере Европы, палеоуральский на Севере Восточной Европы и Урала, восточносибирско-палеоазиатский на Северо-Востоке Азии, палеоэскимосский в Арктике от Берингоморья до Гренландии и палеоиндейский в лесной полосе Северной Америки.

Долговременная устойчивость этих ареалов предопределялась системами внутренних связей и миграций, в свою очередь обусловленных экологией и традиционными схемами занятий. Все культуры Севера обладали высокой адаптивностью и подвижностью, унаследованной от предков — охотников-мигрантов каменного века, освоивших Евразию от Скандинавии до Чукотки, перешедших по Берингову мосту[9] в Новый Свет и достигших в своей экспансии 76° с.ш. в Евразии (сумнагинская культура, остров Жохова, Новосибирский архипелаг) и 83° с.ш. в Гренландии (культура индепенденс на Земле Пири). Вместе с тем они различались характером адаптаций и миграций: приморские нордическая и эскимосская традиции опирались на ресурсы моря и мореходство; материковые лесные и тундровые культуры — на промысловый потенциал внутренних территорий и транспортную сеть рек — водоразделов-высокогорий. Контакты с южными соседями не ограничивались технологическими заимствованиями и иногда приобретали вид встречного воздействия или экспансии, например в случаях заселения Америки, походов в Европу северных германцев или военной миграции на Юг Сибири носителей кулайской культуры раннего железного века.

Стратегии адаптации различались по опорным биоресурсам и способам их освоения. Каждая из культур Севера — морская зверобойная, тундровая оленная или таежная охотничье-рыболовная — по-своему вторила поведенческим циклам промысловых видов: эскимосы сезонно перемещались в зависимости от миграций китов, моржей и тюленей, северные самодийцы, саамы и чукчи — вслед за кочующими стадами оленей, таежные угры, кеты, алгонкины и атапаски — с учетом сложного переплетения биоритмов лесных зверей, рыб и птиц. В языке ненцев слово «жизнь» имеет один корень с «диким оленем», в языке восточногренландских эскимосов — с понятием «лов морского зверя».

Переменчивая Арктика с бурными сезонными миграциями зверей и птиц ставила своих обитателей в более жесткие условия, чем укрытая лесами Субарктика с устойчивым многообразием биоценоза. Если экосистема тайги позволяла бореальным промысловикам жить в равновесии с природой, исповедуя охранительно сберегающие установки, то экосистема тундры вынуждала арктических охотников вести хищническую добычу по правилу «найти и уничтожить»: массовые охоты на оленей, овцебыков, белух, стаи линных птиц широко известны в циркумполярной зоне. Этими же обстоятельствами отчасти объясняются резкие миграционные подвижки, а также решительные перестройки адаптивных стратегий, в том числе «оленеводческая революция» XV–XVII вв. на Севере Евразии.

Северные культуры приспосабливались не только к колебаниям климата и миграциям промысловых зверей, но и друг к другу, причем одни выступали в роли локальных, осваивавших местные природные ресурсы, другие были магистральными, охватывавшими большие пространства и связывавшими или подчинявшими ряд локальных культур и сообществ. В последнем случае реализовалась трехмерная модель экосоциальной адаптации, когда магистральная культура использовала не столько биоресурсы, сколько локальные культуры. На подчинении местных промысловых общин путем военно-грабительских рейдов и/или торговли строились стратегии колонизации викингов, эскимосов-туле, северных пермян, тундровых самодийцев и кочевых якутов.

МОРСКАЯ КОЛОНИЗАЦИЯ СЕВЕРА

Средневековая морская колонизация Арктики скандинавами и эскимосами началась в X в. н. э. и завершилась распадом сети колоний около XV в. н. э. Традиции приморской адаптации в Северной Атлантике и Тихоокеанском регионе уходят корнями в каменный век, однако взлет мореходства пришелся на период средневекового климатического оптимума, когда две морские культуры вслед за отступившими льдами стремительно ворвались в Арктику на гребне Гольфстрима и через горло Берингова пролива. Подобно взрывной волне, обе морские миграции раскатились по Арктике: скандинавская — до Лабрадорского моря на западе и Карского на востоке, эскимосская — до Колымы на западе и Гренландии на востоке. Истории и фольклору было угодно сохранить свидетельства встречи мореходов двух арктических «школ», случившейся в Гренландии около 1000 г. н. э. Впрочем, диалог викингов и эскимосов мало походил на обмен опытом, он изобиловал взаимными набегами, поджогами и похищениями.

Экосоциальная адаптация викингов в Арктике была основана на морском промысле и использовании ресурсов соседей — финнов и бьярмов, населявших побережье Баренцева и Белого морей. Халогаландец Оттар, один из первопроходцев Северного морского пути конца IX в., бил китов на море, собирал дань с финнов (саамов) и торговал с беломорскими бьярмами. Создаваемые северными викингами колонии играли роль перевалочных баз, торговых перекрестков и боевых форпостов, а методами «социальной экономики» были в зависимости от ситуации торговля, сбор дани или пиратство. Со своей стороны местные жители не только страдали от набегов викингов, но и прибегали к их посредническим и военным услугам: например, согласно саге, норвежский конунг Хальвдан защищал карел и покорял бьярмов.

Сходную картину протяженных миграций и роста вооруженности мореходов рисует археология Северотихоокеанского региона в эпоху туле (Х-ХІІІ вв.). Большие жилища берингийских китобоев, как и длинные дома скандинавов, могли быть как долговременными резиденциями, так и походными бараками. Не раз отмечалось, что развитие морского промысла способствовало формированию больших коллективов и учащению межгрупповых конфликтов, а также появлению военного культа и класса воинов. Охота на кита сродни морскому сражению и рождает идеологию господства над стихиями и пространством, легко переносимую на общественные отношения. Промысловая экспедиция китобоев, насчитывавшая от трех до восьми байдарных команд (30–70 мужчин), при случае превращалась в военную или пиратскую флотилию. По-видимому, дальние рейды за мигрирующими китами носили не только и не столько промысловый, сколько военно-колонизационный и торговый характер. Диапазон миграций морских кочевников Берингоморья охватывал как северные, так и южные моря (с чем связано распространение в Северотихоокеанском регионе и Арктике пластинчатых доспехов южного происхождения). Арктические эскимосы-мореходы создали обширную сеть колоний, вовлекая в торговые, военные и брачные отношения местных жителей, от предков юкагиров и чукчей на Западе до групп бирнирк и дорсет на Востоке.

Морские культуры сохраняли целостность до тех пор, пока насыщались импульсами из базовых очагов — Скандинавии и Берингоморья. Со временем этап колонизации сменился этапом развития колоний, и героика покорения пространств растаяла в обыденности налаженных отношений. Морские пути и берега, напротив, стали замерзать — теплый климат сменился к середине II тысячелетия н. э. «малым ледниковым периодом». Свою роль сыграло влияние южных цивилизаций Востока и Запада, предлагавшее устойчивые альтернативы ценностям северных элит. Основным фактором, приведшим к «остыванию» северных морских культур, было превращение кочевых морских дружин в оседлую элиту колоний. Ушли в прошлое боевые флотилии северных пиратов и китобоев, а вместе с ними корабли-драконы, трезубцы и большие общинные дома.

Первыми сошли со сцены викинги. С севера на их владения наступали льды, с юга — христианство. На Русском Севере они растворились в среде поморов, в Гренландии их колонии исчезли в XV в. Одновременно гренландские эскимосы переориентировались с морской охоты на промысел мускусного быка. Упадок китобойного промысла и, соответственно, культуры туле произошел в XIV–XVI вв. на всем арктическом пространстве от Гренландии до Чукотки; в центральной части канадской Арктики добыча китов прекратилась полностью. С XV в. большие поселения китобоев на мысе Крузенштерна уступили место разбросанным по берегу однокомнатным хижинам, жители которых вместо китов ловили рыбу. Колонии магистральных морских культур распались на локальные общины.

Зооморфное скульптурное изображение. I тысячелетие н. э. Эвенкский могильник (Чукотка) О Государственный музей искусства народов Востока, Москва

В Северотихоокеанском и Североатлантическом ареалах арктические мореходы не только осваивали морские берега, но и создавали цепочки речных колоний. Это вызывало развитие сухопутных, прежде всего зимних коммуникаций, а в целом — эффект транспортного резонанса, когда удвоенный потенциал путей по воде и суше обеспечивал устойчивость обширного социального пространства. Два вида транспорта подпирали друг друга, давая возможность протянуть сеть коммуникаций в отдаленные земли (например, восточноевропейские, уральские и чукотские тундры). В качестве наземного транспорта викинги предпочитали коней, эскимосы — собак. В Евразии альтернативой скандинавским лошадям и эскимосским собакам стали олени. Крупнейшие очаги арктического оленеводства — саамский, ненецкий и чукотский — находились в непосредственных связях с центрами морской культуры: тундры саамов и ненцев примыкали к «северному кольцу» викингов, тундры чукчей — к морским путям эскимосов-туле. Оленеводческие кочевья начинались там, где кончались морские, и были их сухопутным продолжением.

Оленеводство в Северной Евразии известно с раннего железного века и стало традицией, по меньшей мере, в четырех культурных ареалах — в Фенноскандии, на Урале, Алтае и Чукотке. Однако до середины II тысячелетия н. э. оно сохраняло значение вспомогательного средства охоты (олени-манщики) и транспорта. Крупные стада и соответствующие кочевые практики распространились в тундрах Евразии с запада на восток в XVI–XVIII вв.

Становление самого раннего, саамского очага крупно стадного оленеводства связано с влиянием культуры скандинавов. Уже первое описание североскандинавского оленеводства IX в. норманном Оттаром содержит признаки расширения его масштабов: ручные упряжные олени ценились и составляли статью «финской дани» наряду с пушниной, кожей морского зверя и птичьим пером; стадо в шестьсот голов скопилось у халогаландца из дани и предназначалось, вероятно, не столько для кухни, сколько для зимних военно-торговых экспедиций, в которые он мог ежегодно снаряжать до десятка купцов-воинов с проводниками и товарами; судя по всему, «самые знатные» саамские партнеры-данники, для которых не слишком обременителен был ежегодный налог в пять ездовых оленей, также располагали значительными стадами. В XVI в. в горных тундрах Северной Скандинавии кочевали саамы-оленеводы, потесненные южными соседями и двигавшейся на север государственностью с ее повинностями и налогами. В XVII в. крупностадное оленеводство распространилось в самоедских тундрах от Белого моря до Таймыра; несколько позже оно заняло ведущие позиции в восточносибирских тундрах у коряков и чукчей. За относительно короткий срок северные промысловики превратились в пастухов-кочевников, и основой тундровой экономики стало крупностадное оленеводство.

Эпоха морских кочевников в Арктике сменилась эпохой тундровых кочевников. Оленеводческая революция, прокатившаяся в середине II тысячелетия н. э. по северу Евразии от Скандинавии до Чукотки, была не только экономическим сдвигом, но и социальным потрясением, связанным с войнами и грабежами. Стартовой площадкой крупностадного оленеводства было использование домашних оленей в качестве товара и транспорта, в том числе для стремительных военных набегов на «боевых нартах». Некоторые поведенческие характеристики буквально роднят кочевников моря и тундры. Как некогда викинги захватывали друг у друга корабли, считая власть над морем залогом господства на земле, так за оленьи стада сражались со своими соседями ненцы и чукчи, сознавая, что именно олени дают ключ к обладанию тундрой. Тех и других оседлые жители называли пиратами и разбойниками. Те и другие славились необычайной подвижностью, воинственностью и тягой к торговле. Возможно, мореходы пробудили в тундровых охотниках вкус к торговле и войне, который со временем вызвал к жизни новые кочевые культуры.

Непосредственной причиной «оленеводческой революции» в тундрах Евразии нередко считается похолодание климата, способствовавшее быстрому размножению оленей; в качестве сопутствующего фактора рассматривается утверждение на Севере государственной власти, обеспечившее развитие торговли и ослабление межплеменных конфликтов. Особое внимание при этом уделяется узаконению российским государством частной собственности: в иных условиях «богач был бы очень скоро экспроприирован своими же сородичами. Кроме того, большое стадо оленей было бы объектом постоянных вожделений соседей, и роду богача пришлось бы почти бесконечно воевать».

В действительности становление кочевого оленеводства пришлось на начальный этап колонизации, полный войн, конфликтов и переселений. Собственно накопление больших стад было борьбой за власть в тундре — «войной за оленей». Вероятнее всего, не благоприятные, а кризисные социальные условия середины II тысячелетия н. э., вызванные экспансией государств, обернулись ростом миграционной подвижности и отходом туземцев в отдаленные тундры — «бегством в кочевники». Экологическим следствием внешнего политико-демографического давления было сокращение популяции диких оленей в результате перепромысла, социокультурным — военизация жизни, движение на окраины и даже за пределы освоенного пространства, рост стад и становление кочевничества как условия независимости и мобильности.

Фактор колонизации был ключевым в социокультурных сдвигах и миграциях на Севере в XV–XVII вв. Доминирующую роль все больше играли европейские очаги колонизации, хотя остаточное воздействие оказывал и центральноазиатский очаг. Мигрировавшая на север еще во времена монгольского владычества группа прибайкальских курыкан продвинулась по экологически близкой степям долине Лены и заняла алдано-вилюйско-ленский перекресток, с древности бывший эпицентром развития и распространения восточносибирских культур. Южносибирские кочевники-курыкане во взаимодействии с туземными тунгусскими и юкагирскими группами создали новую магистральную культуру «конных людей» саха (якутов), охватившую своим влиянием значительную часть Восточной Сибири вплоть до Арктики (группа якутов-оленеводов).

С середины II тысячелетия н. э. приполярная зона становится ареной экспансии и соперничества европейских метрополий: Западной Европы, Скандинавии, Новгорода, Москвы. Началась европейская колонизация Севера с походов норманнов в Бьярмию и заселения Исландии, Фарер и Гренландии на рубеже I–II тысячелетий н. э. На западе скандинавская экспансия достигла Америки (Лейв Эйрикссон), но вскоре иссякла: поселения на Ньюфаундленде запустели, а в Гренландии колонии норманнов прекратили существование около XV в. На Северо-Востоке Европы колониальное движение получило развитие в торгово-промысловых и военных походах новгородцев и поморов. За полтысячелетия на севере Восточной Европы сложилась поморская культура с центром в Беломорье и обширной сетью колоний от Скандинавии до Урала.

Северорусская экспансия придала дополнительный импульс движению соседних уральских культур как в Арктике (саамской и самодийской), так и в Субарктике — северопермской (коми-зырянской). Предки коми-зырян со времен викингов были активными участниками речной торговли, их этническое имя permi приобрело у соседей нарицательный смысл «бродячий торговец». Во взаимодействии с норманнами и новгородцами они контролировали речные пути от Балтики до Приуралья. Не случайно коми-зыряне выступили проводниками русских торгово-промысловых и военных походов за Урал, включая рейд Ермака.

На американском Севере первые последствия европейской колонизации обозначились в конце XVII в. В отличие от племен Новой Англии, потесненных и истребленных белыми колонистами, северные алгонкины (кри, монтанье, наскапи), находившиеся в сфере влияния Новой Франции, по-прежнему обитали вокруг Гудзонова залива и на Лабрадоре. Проникновение белых охотников-трапперов и мехоторговля основанной в 1670 г. английской Компании Гудзонова залива вызвали активизацию пушной добычи и движение к торговым факториям. В это же время торили пути на Север миссионеры, рудокопы и чиновники, сыгравшие решающую роль в колонизации Арктики и Субарктики Нового Света.

 

Поиск

Поделиться:

ФИЗИКА

ХИМИЯ

Яндекс.Метрика

Рейтинг@Mail.ru