ОСНОВНОЕ МЕНЮ

НАЧАЛЬНАЯ ШКОЛА

РУССКИЙ ЯЗЫК

ЛИТЕРАТУРА

АНГЛИЙСКИЙ ЯЗЫК

ИСТОРИЯ

БИОЛОГИЯ

ГЕОГРАФИЯ

МАТЕМАТИКА

ИНФОРМАТИКА

ПОВСЕДНЕВНАЯ ЖИЗНЬ ЕВРОПЫ В XVI–XVII ВЕКАХ

В плане повседневной жизни XVI и XVII века представляют собой своеобразный мостик, перекинутый между двумя существенно отличающимися друг от друга цивилизациями. По одну его сторону остается средневековая Европа: пропитанная христианским восприятием мира, со сравнительно малой мобильностью населения, с латынью в качестве универсального языка науки, с традиционной структурой образования и питания, с вооруженными преимущественно холодным оружием армиями.

По другую сторону находится мир, который уже очень похож на современный: стремительными темпами идет секуляризация сознания, быстро растет население, за Научной революцией следует промышленный переворот, окончательно закрепивший связь науки с практикой и производством, Европа постепенно перестает быть аграрной, возникают регулярные армии. Какая бы сфера жизни ни привлекла наше внимание, перемены бросаются в глаза.

Вместе с тем, если сегодня эти многочисленные перемены принято оценивать скорее как благо, как «прогресс», у современников они зачастую вызывали совсем иные чувства. Старый мир разрушался слишком быстро, в Европе наступало время войн, голода, мятежей и восстаний, экономических, демографических и социальных пертурбаций, определяемых рядом историков как «кризис XVII века». Реакцией на эти явления стали растущее чувство неуверенности в будущем, ощущение хрупкости и неустойчивости привычного миропорядка, рост эсхатологических настроений, коллективные страхи, легковерие в восприятии слухов, ужас перед возможной скорой смертью и всевластием нечистой силы.

ДЕМОГРАФИЧЕСКАЯ СИТУАЦИЯ

Средняя продолжительность жизни в Европе XVI–XVII вв. составляла 25–35 лет (если считать от рождения) и около 50 лет (если не принимать во внимание детскую смертность). Это, разумеется, не означало непременной гибели именно в этом возрасте: знаменитый Тициан прожил около 100 лет и умер лишь от чумы.

Подсчеты численности населения для этих веков страдают неизбежной неточностью: более или менее полные переписи в Европе стало принято проводить лишь с XVIII–XIX вв. Для XV–XVII вв. разброс данных по количеству европейского населения у различных специалистов весьма велик. К примеру, для 1450–1500 гг. их оценки укладываются в диапазон от 55 до 90 млн человек, для 1600 — от 78 до 105 млн (100 млн многим кажется наиболее правдоподобной цифрой), для 1650 г. — от 75 до 136 млн.

Вместе с тем общие тенденции не вызывают сомнений. «Победу жизни над смертью» датируют лишь серединой XVIII — началом XIX в., ранее же население европейских стран то увеличивалось, то вновь уменьшалось.

Обычно выделяют рост населения в 1450–1620 гг., за которым следует более или менее значительный спад или в лучшем случае стагнация, продолжавшаяся до 80-90-х годов XVII в., а в ряде стран и до первых десятилетий XVIII в.

Причины подобной демографической неустойчивости весьма разнообразны. Одним из факторов послужило глобальное похолодание, получившее название «малого ледникового периода» и захватившее значительную часть XVII в. По-прежнему периодическое сокращение населения вызывают войны, мятежи, экономические неурядицы (в первую очередь нехватка продовольствия): так, в 1693–1694 гг. Франция потеряла более полутора миллионов жителей, смертность увеличилась на 85 %. Избрание частью населения духовной стези также сказывалось на приросте его общей численности; в Испании, например, в первой половине XVII в. было около 9 тысяч только мужских монастырей.

За исключением проказы (практически побежденной в течение XVI в.) для Европы оставались актуальны все болезни, терзавшие ее и ранее; разве что к ним добавился еще и сифилис, появившийся в самом конце XV в. В начале XVI в. Англию поражает эпидемия гриппа, которую принято считать первой, но отнюдь не последней. В конце того же века возвращается бубонная чума, особенно широко распространившаяся по окончании Тридцатилетней войны. Свирепствует не щадящий ни бедных, ни богатых туберкулез: только во Франции от него скончались три монарха. Дизентерия, оспа, тиф, «пляска Святого Витта» — волна одной болезни нередко следовала за другой. В результате эпидемий итальянцев в середине XVII в. оказалось меньше, чем было за век до того; Кастилия за четыре года на рубеже XVI–XVII в. потеряла десятую часть населения; от чумы 1665–1666 гг. лишился четверти населения Лондон.

Даже в периоды демографического роста Европа все еще остается малонаселенной; лишь один из пяти людей на Земле к концу XVII в. был европейцем (в настоящее время — лишь один из восьми, однако это следствие совершенно иных демографических процессов). В это время население Франции не превышает 21 млн человек, Германии — 15–20 млн, материковой Испании — 7 млн, Англии — 4–5,5 млн. Если из страны уезжало 200–300 тысяч человек и более (как это было в Испании в связи с изгнанием морисков, во Франции после отмены Нантского эдикта или в Англии во второй половине XVII в.), потери населения осознавались современниками как значительные и влекущие за собой серьезные последствия.

Поскольку экономика большинства стран остается аграрной, основная часть населения проживает в деревне (исключение составляет Голландия, где уже в XVII в. в городах концентрируется до половины жителей). Сами города относительно невелики: считается, что в 1500 г. на всю Европу приходилось лишь пять городов с населением 100 тысяч человек или больше. И в 1600, и в 1700 гг. таких городов всего 12, из них восемь — в Средиземноморском регионе, преимущественно в Италии. Самый крупный город XVI в., Неаполь, насчитывал в 1600 г. ок. 280 тысяч жителей; население Лондона тогда же не превышало 150–200 тысяч человек, около 200 тысяч проживало и в Париже. Ни один другой город Англии не преодолел в это время рубеж в 15 тысяч человек, Франции — 50 тысяч. Тем не менее многие города быстро росли, особенно порты, связанные с международной торговлей.

СЕМЬЯ И ДЕТИ

В целом население было значительно моложе, нежели сегодня: доля тех, кому исполнилось менее двадцати, составляла по различным оценкам до 40 %. Сознательное регулирование рождаемости, как правило, отсутствовало. Среднее количество детей в семье в это время оценивается весьма по-разному и колеблется в диапазоне от четырех до десяти рожденных и от двух до пяти доживших до вступления в брак. Несомненно, однако, что в более зажиточных семьях выживших детей обычно было больше, чем в бедных, в том числе и по причине отсутствия перерывов на кормление ребенка, который нередко передавался кормилице.

Согласно постановлению Тридентского собора, в католических странах ребенок должен был быть как можно быстрее крещен, однако далеко не везде и не всегда это происходило в тот же день. В протестантских странах требование о срочности крещения обычно не выдвигалось вовсе, церемонию нередко проводили в ближайший воскресный или праздничный день. При крещении ребенок получал имя, которое везде выбиралось из ограниченного списка, однако принципы наречения и количество имен варьировались в зависимости от страны и социального слоя.

Детская смертность в благополучные времена составляла от 20 до 50 % появившихся на свет; как заметил один из историков, «требовалось двое детей, чтобы получился один взрослый». Это объяснялось не только отсутствием должного уровня помощи и гигиены при родах и многочисленными болезнями, которые подстерегали детей в первые годы жизни, но и процветавшим преднамеренным или непреднамеренным детоубийством: в бедных семьях порой избавлялись от младенцев, выкидывая их на улицу; множество детей погибало во сне, придавленные и задушенные родителями, с которыми они спали в одной постели; детей было принято оставлять дома одних, что влекло за собой соответствующий уровень бытового травматизма.

Во всех слоях общества при воспитании ребенка активно использовалось так называемое «педагогическое запугивание». Процветали телесные наказания. Популярностью пользовались посещения казней: так внушалась мысль о неотвратимости наказания за преступления, а красочные рассказы про ад и дьявола должны были подтолкнуть к добродетельной жизни. Чтобы заставить детей ночью не покидать свои кровати или днем не отходить далеко от дома, им рассказывали о злобных существах, всегда готовых их украсть, съесть или выпить кровь: про ведьм и ночных демонов, евреев (в христианской среде), волков-оборотней, Синюю Бороду.

По сравнению со Средневековьем значение женщины в обществе на протяжении XVI–XVII вв. постепенно увеличивается, она все чаще начинает выходить на первый план, играть самостоятельную роль. Едва ли не самые известные королевы Англии и Франции — Мария Тюдор, Елизавета I, Екатерина Медичи, Анна Австрийская — жили именно в эту эпоху. Женщины становятся хозяйками модных светских салонов; во время Английской революции они впервые начинают подавать петиции в парламент. Неудивительно, что для рубежа веков гендерные историки отмечают усиление противостояния полов. В публицистике женщину все чаще называют коварной, несовершенной, хитрой, пагубной, жестокой.

Брак, как правило, заключался между мужчиной и женщиной, принадлежавшими к одной социопрофессиональной категории и жившими в одной местности. С XVI–XVII вв. господствовала так называемая европейская брачная модель, для которой был характерен «отсроченный брак» — он заключался довольно поздно (и чем дальше, тем позже), женщины хранили невинность до свадьбы. Так, во Франции XVI–XVII вв. средний возраст вступления в брак для женщин составлял, в зависимости от региона, от 23 до 27 лет, для мужчин — от 25 до 27 лет. В городах женились позже, на селе — раньше. В народной среде жених порой оказывался моложе невесты, тогда как в зажиточных социальных слоях он как правило был старше, а то и существенно старше: в XVII в. герцоги и пэры Франции в среднем женились в 25,5 лет, тогда как их невестам не было и 20. Для английских сквайров средний возраст первого брака наследников меняется с 21 года в начале XVI в. до 26 лет на рубеже XVII–XVIII вв.

Очевидно, что на формирование этой модели повлиял не только религиозный аспект. Не исключено, что немаловажную роль здесь сыграли не осознаваемые явно современниками попытки ограничения рождаемости, поскольку значительную часть репродуктивного периода женщина проводила не замужем, а около 40 лет уже переставала рожать детей. Невелика была и средняя продолжительность брака, вызванная смертью одного из супругов: известно, скажем, что в XVII в. в парижском регионе треть браков не длилась и 10 лет, средней же цифрой принято считать 17–20 лет. Потеряв жену или мужа, люди очень часто стремились сразу же вступить в повторный брак (от общего числа браков повторных заключалось 25, а то и 30 %). Однако удавалось это, разумеется, не всем, причем мужчин по понятным причинам ждал успех чаще.

Другим резоном для позднего создания семьи стало доминирование представления о том, что мужчина готов к браку, когда может содержать жену и детей: по европейским традициям пара стремилась сразу после свадьбы покинуть родительский кров и поселиться отдельно (исключением был ряд крестьянских обществ). С родителями жили крайне редко, разве что в некоторых аристократических семьях, где женились очень рано. Необходимые средства к существованию в этой ситуации предоставляла либо смерть родителей, либо, гораздо чаще, предполагалось, что глава семьи сам способен зарабатывать на жизнь, а родители готовы помогать молодой паре по мере возможности (деньгами, связями, обустройством жилья).

ОКРУЖАЮЩИЙ МИР

За исключением некоторых категорий населения, для которых была характерна относительная мобильность (солдаты, торговцы, моряки, часть ремесленников, сезонные рабочие, странствующие монахи, бродяги), окружавший человека мир, как и ранее, обычно ограничивался рамками его прихода, реже сопредельных городов и деревень, еще реже провинции или страны. На местности, где он рождался и умирал, замыкался и круг его интересов; на территории большинства европейских стран сохранялось разнообразие местных диалектов, привычек, обычаев, обрядов, а порой и законодательных норм. Человек, пересекавший большую страну из конца в конец, очень быстро убеждался, что чем дальше от дома, тем хуже он понимает местных жителей, а они его.

Сами путешествия отнимали немало сил и времени, регулярное сообщение между городами возникает только в XVII в., да и то лишь в нескольких странах (например, в Нидерландах). Почтовые службы для частных лиц по большей части лишь начинают организовываться. Новости распространялись крайне медленно. Хотя в это время активно строились каналы и прокладывались новые дороги, передвижение даже между городами нередко воспринималось как опасное, долгое и отчасти непредсказуемое. На реках путников подстерегали мели и кораблекрушения, на дорогах — непролазная грязь, поломки и опрокидывание повозок, а также разбойники.

Если даже знание о том, что происходит в сопредельных странах, оставалось в основном уделом членов правительства или читателей немногочисленных газет, то представления о мире в целом были еще более смутными. Как считается, к 1500 г. в Европе знали примерно 20 % поверхности земного шара, в 1600 г. — 60 %. Главные очертания континентов были к XVII в. уже известны, хотя и не совсем точно, но внутренние пространства Азии, Африки и Америки еще таили для европейцев немало сюрпризов.

Тем не менее очевидно возрастание интереса к иным странам: по сравнению с XVI в. в следующем столетии количество книг о путешествиях увеличилось более чем втрое, причем пока еще особое любопытство вызывал мир за пределами Европы: в XVI в. ему было посвящено 75 % от общего количества изданий, в XVII в. — 65 %. Европу охватывает мода на экзотику, проявлявшаяся весьма многообразно: становится чрезвычайно популярным давно уже известный перламутр, коллекционеры начинают собирать морские раковины и другие диковины, с Востока приходит серебряная филигрань, из Турции — тюльпаны, вызвавшие в 30-е годы XVII в. в Голландии настоящий коммерческий бум. Среди состоятельных людей растет спрос на предметы из экзотических материалов, которые до XVII в. употреблялись преимущественно для украшения, — из черепаховых панцирей, рога носорога, кокосовых орехов, кораллов. Популярность китайского и японского фарфора заставляла европейских гончаров подражать их орнаментам, не прекращались и попытки овладеть секретом производства фарфора, остававшиеся безуспешными до XVIII в.

ЧЕЛОВЕК СОЦИАЛЬНЫЙ

Жизнь в это время была преимущественно публична, она предусматривала постоянное общение, непрерывные контакты, совместные развлечения. Показателем успехов человека служило то, как он принят в своем сообществе. Особенно это возводилось в абсолют в дворянском сословии, где категория репутации оставалась одной из самых важных. Предполагалось, что никакие личные обстоятельства в идеале не должны отвлекать человека от публичной роли: когда одному французскому аристократу, участвовавшему в королевском спектакле, сообщили перед началом представления, что умерла его мать, он ответил: «Вы ошибаетесь, она умрет, когда закончится балет».

Человек практически никогда не оставался в одиночестве. Чтобы обрести уединение, удалялись от мира — в уединенную часовню, в монастырь, в скит. Дом тогда — это во многом место общественное, отдельные помещения для занятия профессиональной деятельностью еще очень редки. Кофейни и другие места для встреч за пределами дома только появляются, во многих странах они были доступны далеко не всем. Это приводило к тому, что даже не в самом богатом городском доме постоянно пребывали слуги, клирики, приказчики, клиенты, друзья, родственники.

Начиная со второй половины XVII в. ситуация начинает постепенно меняться, однако это долгий процесс, хорошо и повсеместно заметный лишь столетие спустя и шедший по социальным стратам сверху вниз. Растущий в обществе индивидуализм приводит к тому, что у европейцев значительно увеличивается потребность не только в уединении, но и в обособлении своего тела и всего, что с ним связано, от контакта с другими людьми. Не случайно носовой платок и ночная рубашка появляются практически одновременно и медленно завоевывают право на существование в конце XVII — начале XVIII в. Этим же временем датируется и распространение вилки, вошедшей в обиход в Италии еще во второй половине XVI в., но долгое время воспринимавшейся как забавная и совершенно ненужная роскошь. Даже при дворе Людовика XIV вилкой пользовался лишь один герцог, про которого писали, что он был личностью «чудовищно опрятной». В XVII в. постепенно становятся также обыденными индивидуальные тарелки и столовые приборы, предоставляемые хозяином дома.

С течением времени меняется и отношение к личной гигиене. В принципе еще со времени эпидемий чумы XIV в. считалось, что мытья горячей водой следует избегать, поскольку оно ослабляет организм, открывая кожные поры воздействию любых инфекций, которые носятся в воздухе. Количество ванн в частных домах постепенно стремится к нулю. Число общественных бань остается вопросом дискуссионным, однако известно, что к XVI в. в ряде мест они исчезают вовсе. Во многих городах их остаются считанные единицы; посещают бани преимущественно аристократы или люди богатые, да и то лишь в связи с определенными событиями в свой жизни: перед путешествием или после него, в преддверии любовного приключения или накануне свадьбы. Вместе с тем посещение бани не означало непременно стремления к чистоте: это нередко место общественное, куда ходили компаниями и скорее ради развлечения.

Вместо мытья с XVI в. постепенно укореняется обычай чаще менять и стирать белье — постепенно именно оно наряду с чистотой головы и рук начинает создавать общее впечатление о том, насколько человек следит за собой. Это, разумеется, не касалось простолюдинов и свидетельствовало не о борьбе с антисанитарией (в сиротских приютах об этом даже не думали), а о появлении удобного инструмента социальной сегрегации. С того же времени постепенно входят в моду парики — еще один социальный маркер, но также и средство борьбы со вшами, поскольку голову под парик нередко брили. «Веком париков» обычно называют XVII столетие: после того как Людовик XIII вводит их в моду при дворе, за несколько десятилетий поветрие распространяется по всей Европе. Оба эти явления вписываются в рамки общей тенденции: «приличный» человек должен идентифицироваться с первого взгляда — он заботится о своей внешности, выглядит чистым, а при случае и использует косметику: так, с XVI в. в ряде стран распространяется припудривание волос в дворянской среде.

Тем не менее в это время уровень личной гигиены даже среди состоятельных людей существенно варьировался от страны к стране. К примеру, если голландцы во второй половине XVII в. все еще садились за стол, не вымыв руки, то у французов и англичан это уже вызывало брезгливость. Один из британцев даже презрительно заметил: «Они содержат свои дома в большей чистоте, чем собственные тела». Однако, разумеется, еще в большей степени приличия зависели от социального слоя: дворяне начинают смеяться над сальными волосами буржуа, позабыв, что всего век назад ничем от них не отличались.

С изменениями в отношении к личной гигиене связаны и трансформации европейской моды этого периода. К началу XVI в. верхняя одежда повсеместно укорачивается. Рубаха, некогда скрытая от глаз, становится видна — по крайней мере, в области воротника и манжет, а затем и вовсе превращается из нижней одежды в верхнюю. По французским описям хорошо видно, как рубахи и белье начинают занимать в гардеробах знати самостоятельное место, а порой расходы на них превышают суммы, отведенные на весь остальной гардероб. Во второй половине XVI–XVII в. нормой для человека, вращающегося в свете, становится обладание тремя-четырьмя десятками рубах, которые постоянно меняли и стирали.

Если в прошлые эпохи законы против роскоши нередко осуждали ношение мехов, то теперь они обращены на дорогое шитье и кружева, которые в католических странах становятся все более распространенной деталью мужского костюма состоятельных людей. В протестантских государствах картина была иной. Так, в Англии пуритане до 50-х годов XVII в. демонстративно отказывались от украшений в одежде и лишь ближе к концу Революции их принципы в этой сфере стали менее жесткими.

В том же XVII в. законодательницей мод безоговорочно становится Франция. Принятым там обычаям старательно подражают по всей Европе, впрочем, внося при этом в костюм национальное своеобразие. Лишь в нескольких странах, особенно в германских государствах, это вызывает протест, и «офранцуживание» осуждается моралистами. Тон повсюду задавали государи и придворные, за ними следовали знать и состоятельные горожане. Народный костюм менялся очень медленно, отставая от моды на век, а то и на полтора. Влияли на моду и укреплявшиеся торговые связи с дальними странами. Восточные хлопчатобумажные ткани прочно занимают свое место в обиходе: они лучше красились и легче стирались, чем шерсть.

Из принципиальных новинок европейского костюма этой эпохи можно назвать перчатки: войдя в моду в XVI в., они быстро стали одним из символов привилегированных сословий, хотя подлинного облегания перчатками рук мастерам удалось добиться лишь век спустя. Другим новшеством стало повышенное внимание, которое начинают уделять домашней одежде: у дворянства привычными становятся мужской халат и женский пеньюар; в них во время утреннего туалета допускалось принимать посетителей. И наконец, постепенно меняется облик войск: с созданием регулярных армий в XVII в. появляется и военная форма, позволяющая различать полки на поле боя.

ЕДА И НАПИТКИ

За исключением наиболее развитых в экономическом отношении регионов (прежде всего Голландии и Англии), европейское сельское хозяйство оставалось традиционным. В рационе и городских, и сельских жителей преобладали зерновые (рожь, пшеница, ячмень, овес), и, как следствие, цена на хлеб оказывалась для наемных рабочих столь же важна, сколь и размер заработной платы. Горожане старались разнообразить свой рацион при помощи подсобных хозяйств, садов и огородов. Большую роль в рационе играла рыба, в XVII в. голландская сельдь экспортировалась по всей Европе.

Продукты с иных континентов (за исключением сахара и пряностей) во многих местах все еще оставались редкостью. Часть из них воспринималась как роскошь: они были дороги, и их потребление росло весьма незначительными темпами (чай, кофе, какао, шоколад). Другие постепенно проникали в повседневный рацион (картофель, помидоры, кукуруза, сладкий перец, фасоль, рис), правда, медленно и неравномерно, кое-где под нажимом правительства или сеньоров; нередко вначале их высевали на огородах, а лишь затем на полях.

Напитки также преобладали по большей части традиционные. Лидировала по потреблению вода, далеко не всегда остававшаяся в городах общедоступной: водопроводы и фонтаны с питьевой водой были относительно редки, и жителям городов приходилось прибегать к услугам водоносов. Хотя вино и пиво потребляла практически вся Европа, в массовом порядке они обычно покупались в тех регионах, где были произведены.

Аннибале Карраччи. Бобовая похлебка. Ок. 1585 г. Галерея Колонна, Рим

Традиции употребления более крепких напитков только закладывались: с конца XV в. шотландцы пили виски, англичане постепенно вводили в моду мальвазию, портвейн, малагу, мадеру и херес, французы — коньяк, голландцы — водку; на рубеже XVII–XVIII вв. входит в обычай выдавать солдатам водку перед боем. С Антильских островов в Европу импортировали ром.

ОБРАЗОВАНИЕ

XVI–XVII вв. нередко называют эпохой революции в образовании: повсеместно растет стремление к грамотности и количество людей, умеющих читать и писать. В XVI в. этот процесс охватывает Италию, в следующем столетии на первое место выдвигается Англия: практически в каждом рыночном городе появляется грамматическая школа, способная подготовить к университету. Количество грамотных людей быстро увеличивается: в начале XVII в. в Лондоне 76 % ремесленников и лавочников могли, по крайней мере, подписаться.

Школы того времени сохраняют многие черты, характерные для предыдущих столетий. Уровень преподавания в основной массе еще не высок, в большинстве стран от учителей не требуется никакого специального образования, их жалование весьма скромно, система лицензирования преподавателей или проверки властями их знаний, как правило, отсутствует. Школа остается лишь относительно доступной для низших слоев общества: бесплатного образования практически нет, покупка книг, свечей, письменных принадлежностей, а нередко и оплата за пансион ложится тяжелым бременем на семейный бюджет.

Тем не менее появляется и немало нового. С XVI в. во многих католических странах модными и распространенными становятся иезуитские коллегии, для которых была разработана своя система среднего образования. Она, в частности, предполагала пошаговое приобретение знаний (лишь по достижении определенного уровня ученик мог перейти в следующий класс), упор на гуманитарные науки, запоминание правил при помощи стихов. Эта система оказала немалое влияние на происходившее в то же самое время зарождение педагогической науки: так, например, один из ее основоположников чех Ян Амос Коменский (1592–1670) разработал систему последовательного и постепенного обучения с учетом возраста детей и с опорой на практические занятия.

Под влиянием иезуитского образования и педагогических теорий школа в XVI–XVII вв. существенно изменилась. Со временем становится привычным, что свое помещение есть не только у школы в целом, но и у каждого класса; до того в общем зале стоял такой шум, что голландцы говорили: лучше пройти мимо кузницы, чем мимо школы. По мере того как класс становится базовым элементом школьной системы, на переходе из класса в класс строится программа, ориентированная на пошаговое приобретение знаний. Постепенно уходит в прошлое практика перескакивания из класса в класс или, наоборот, задержка на несколько лет в одном классе просто для того, чтобы продлить обучение.

Начиная с середины XVII в. в обществе постепенно распространяется представление о том, что для ряда профессий (военные, чиновники) образование, полученное в школе, предпочтительнее доминировавшего в то время обучения на практике, «в людях». Еще в начале века для дворянина было нормальным умение читать и писать — не более того; потратившие много времени на школу отставали в карьере от остальных — отсюда особый интерес, который испытывали к детям, опережавшим сверстников в своем развитии.

Высшая школа также сохраняет немало архаичных черт. Образование, ориентированное на подготовку клириков, уходит в прошлое еще до начала раннего Нового времени, однако во многих странах и в XVII в. в центре учебных программ продолжала оставаться латынь. Как и в Средние века, школяры повсеместно носили оружие, воспринимались как люди несамостоятельные, бедные, буйные, развратные; в городах, где находились крупные колледжи, часто устанавливался особый полицейский режим, включавший комендантский час; на подавление студенческих волнений подчас приходилось вызывать войска.

Двойственным остается положение университетов. Им припоминают утрату былой независимости от властей, нередко воспринимают как оплот давным-давно устаревших научных и философских концепций, обвиняют в пустой схоластике. Тем не менее только они сохраняют право присваивать ученые степени, в ходе революции в образовании число их студентов стремительно увеличивается, ряд университетов приобретает репутацию не только хранителей старого, но и творцов нового знания.

Хотя знания по тем предметам, которые преподавались в университетах, предпочитали получать именно в их стенах, развивались и альтернативные формы обучения, прежде всего в сферах, которые университеты не затрагивали. Дворян в сопровождении наставника нередко отправляли за границу, в Германии и особенно во Франции их постепенно стали отдавать в так называемые Академии, где могли учить верховой езде, танцам, фехтованию, изящным искусствам и фортификации. Однако в XVII в. традиции специализированных высших школ лишь закладываются, время их расцвета наступит позже.

КНИГОПЕЧАТАНИЕ. ПРЕССА

Развитие книгопечатания в этот период приводит к тому, что книга становится доступной и приходит в народ. Ожесточенная религиозная борьба в Англии, Германии и Франции способствовала особой популярности такого жанра, как памфлет, использовавшегося в первую очередь для пропаганды протестантских идей; широчайшую известность приобрели памфлеты самого Мартина Лютера.

В XVI в. европейским центром книгоиздания становится Италия, особенно Венеция: в ней концентрировалось более сотни типографий, почти половина всех итальянских издателей и книготорговцев. В XVII в. множество типографий возникает во Франции, Нидерландах и других европейских странах. Начинается издание массовой литературы, тиражи которой достигали десятков тысяч экземпляров, а иногда и более: в Англии, например, где особой популярностью пользовалось Священное писание, тираж Библий и Новых Заветов, опубликованных от Реформации до 1640 г., перевалил за миллион. С 1500 по 1630 г. число названий книг, издаваемых ежегодно в этой стране, возросло с 45 до 460, в 1640 г. оно достигло 600, а затем стало увеличиваться еще быстрее. По всей Европе становятся все более популярными библиотеки, возникает понятие «обязательных экземпляров», которые издатели должны были направлять в книгохранилища: в 1537 г. эта норма закрепляется во Франции, а в следующем веке появляется в Англии, Священной Римской империи, Швеции и Дании.

Книгу все чаще можно встретить в личном пользовании; в протестантских странах это происходит быстрее, чем в католических, поскольку появляется привычка держать дома Библию и другие книги религиозного содержания. Дороговизна книг, а нередко и их религиозный характер способствовали тому, что одно и то же издание читали по нескольку раз, берегли, передавали по наследству. В образованных слоях общества чтение все чаще становится интимным процессом, книги перемещаются из гостиных в кабинеты и библиотеки. В народной среде, напротив, актуально чтение вслух.

Религиозная литература постепенно уступает место светской: наряду со старыми рыцарскими и новыми романами, стихами, книгами античных авторов все активнее издаются произведения, бывшие ранее объектом устной, нередко народной культуры (сказки, притчи, баллады). Становятся популярными альманахи — своеобразные календари, дополненные сведениями справочного и астрономического характера, а также короткими рассказами, стихами, историческими анекдотами и предсказаниями. К 1660 г. в Англии продавалось 400 тыс. альманахов в год (этого было достаточно, чтобы обеспечить примерно две пятых всех семей). Люди постепенно привыкали и к тому, чтобы книга не только развлекала, но и советовала: множатся руководства о том, как вести себя в обществе, управлять делами, воспитывать детей.

В то же время в XVI–XVII вв. еще почти не существовало профессиональных писателей и поэтов. Как правило, литераторы либо зарабатывали себе на жизнь чем-то иным, либо изначально были обеспечены, либо влачили полуголодное существование, перебиваясь случайными заработками (написанием стихотворений для влюбленных, пьес для комедиантов), либо пользовались покровительством государей и вельмож. Занятие литературным трудом не приносило достаточного дохода во многом еще и потому, что практически не существовало представлений об авторском праве. Если закон порой и ограничивал произвол издателей, то лишь по отношению к их коллегам: так, например, декларация императора Леопольда I от 1671 г. запрещала другим издателям перепечатку книг в течение пяти лет после их выхода в свет.

Развитие грамотности и улучшение средств сообщения привели к тому, что стало возможным появление первых европейских газет. Поначалу новостные листки были рукописными, а с XVI в. их начинают печатать в типографиях. Происхождение слова «газета» обычно связывают с выходившим с 1556 г. венецианским изданием, стоившим одну мелкую монетку (gazzetta). В первой половине XVII в. газеты современного типа начинают выходить в Голландии и в Германских землях, во Франции и в Испанских Нидерландах, а с 60-х годов и в Англии. Как правило, они знакомили читателей с европейскими событиями (лишь изредка публикуя материалы об Америке или Азии), причем на протяжении едва ли не всего XVII в. заграничные новости преобладали в большинстве изданий над новостями из жизни своей страны. С того же времени в газетах появляется и реклама.

УСИЛЕНИЕ РЕЛИГИОЗНОГО ЧУВСТВА

Реформация, а затем и Контрреформация, религиозные войны второй половины XVI — начала XVII в. не принесли победы ни католикам, ни протестантам. В этой ситуации обе церкви делают ставку не только на вооруженное противостояние, но и на активизацию религиозного чувства.

В качестве одного из инструментов эскалации этого чувства все шире начал использоваться прием воспитания «от противного»: постепенно акцент стал делаться не столько на любви к богу, сколько на стремлении внушить верующим ужас перед его антиподом — дьяволом (Сатаной, Люцифером, Вельзевулом). Дьявола рисовали и ваяли, его силе посвящали проповеди, Сатана выступал в роли героя множества легенд и притч. Труды и проповеди клириков и духовных лидеров того времени, опиравшиеся в том числе на более ранние, средневековые тексты, позволяют воссоздать не только биографию дьявола, но и его внешний облик, манеру поведения, обычаи и привычки. Закрепляется представление о том, что роду человеческому противостоит не только его главный враг — Сатана, но и легионы служащих ему более мелких бесов. И не просто противостоит — в XVI в. он развязывает настоящую войну с Богом за души людей. Зримое проявление этой войны — сражения между католиками и протестантами, где каждая из сторон обвиняла противников в том, что они предались дьяволу, а то и порождены им. Сатану, как и Господа, начинают называть вездесущим.

Постоянно подчеркивалась неопределенность посмертной судьбы человека, активизировался интерес к возникшей еще много веков назад концепции чистилища, где души тех, кого нельзя однозначно причислить к грешникам или праведникам, горят не в карающем, а в очищающем пламени. Судя по завещаниям, массовым сознанием эта идея завладевает как раз к XVII в. Отсюда и удивительный рост числа заупокойных месс. Рекомендовалось начинать их как можно раньше, в момент агонии или самой смерти, и молиться как можно чаще. Умами владела идея заступничества, считалось, что эффект от месс суммируется, и в итоге душу умершего можно будет быстро вымолить из чистилища и переместить в рай.

Нарастание страха перед дьяволом стало одним из проявлений более широкого процесса, истоки которого относятся еще к XV в. Реакцией на религиозный раскол и на утрату былого единства стало отчаянное стремление всеми силами сохранить былую общность. В результате европейцы этого времени начинают все более нетерпимо относиться к «иным» — разнообразным категориям людей, которые, казалось, грозят взорвать общество изнутри, не готовы (в реальности или в воображении современников) к ассимиляции, противопоставляют себя господствующим религиозным воззрениям, выделяются своим образом жизни, воспринимавшимся многими как странный, непонятный и опасный. На них становится удобно возложить ответственность за те беды, причины которых остаются для людей непредсказуемыми или неявными.

К XVII в. во многих сферах этот процесс достиг своего апогея. Гонения на «иных» приобретали все более ожесточенный характер, оказываясь значительно более активными, нежели в Средние века. Так, на стыке веры в дьявола и страха перед колдовством в XVI–XVIII вв. развивается еще один феномен — «охота на ведьм». Если ранее вера в существование ведьм расценивалась как ересь, то к концу XV в., после буллы папы Иннокентия VIII против распространения ведовства в Германии, постепенно складывается убеждение, что ведьмы не действуют сами по себе: они объединены в рамках единой структуры и во главе их стоит сам Сатана. Соответственно, и перед Церковью, и перед светскими властями встает задача выявить и уничтожить эту структуру.

Хотя изначально процесс борьбы с ведьмами возглавляли и направляли два религиозных ордена — доминиканцы и францисканцы, размах преследований ведьм в протестантских землях был не меньшим, чем в католических. По разным оценкам в ходе охоты на ведьм было казнено около 30 тысяч человек, из которых примерно 80 % — женщины; порой репрессии выкашивали до половины населения глухих деревень. Вообще, обвиняемые на ведовских процессах чаще всего проживали именно в сельской местности; даже когда костры горели в городах, сжигались на них нередко жители деревенской округи.

Однако чем больше людей уничтожалось, тем чаще казалось, что, несмотря на ожесточенную борьбу, количество ведьм лишь множится. К 30-м годам XVII в. в Европе началась настоящая истерия, повлекшая за собой массовые сожжения обвиненных в ведовстве; юристов и клириков зачастую самих стали присоединять к их жертвам. Во время одного из процессов было заявлено, что треть христиан — на самом деле колдуны.

Хотя до сего дня историками не предложено единого исчерпывающего объяснения этого феномена, его истоки и причины, несомненно, лежат на пересечении нескольких факторов.

Прежде всего, демономания практически не затронула города: даже в Риме ведьм не сжигали. Зона охоты на ведьм — это преимущественно сельская местность, ведьма почти всегда односельчанка. Во многом это объясняется тем, что повсюду в XVII в. при жизни в деревянных домах, при отсутствии современных лекарств и обезболивающих боль, голод, пожары, внезапная и безвременная смерть были обычными явлениями.

Не имея единого и общепризнанного объяснения демономании, историки указывают и на иные факторы: начало нового этапа в жизни деревни, когда она уже переставала быть саморегулирующимся механизмом и состоятельные жители готовы были прибегнуть к помощи властей; рост чувства тревоги и незащищенности на фоне «революции цен», смут, религиозных конфликтов; широкое распространение веры в колдовство.

Обращает на себя внимание и изначальная география охоты на ведьм. Хотя к XVII в. демономания становится общеевропейским явлением, она начиналась, а затем и в наибольшей степени распространялась в горных районах Европы: Альпах, Вогезах, Юра, Пиренеях и их предгорьях. За пределами этих регионов (например, в Англии) борьба с ведовством была, как правило, значительно менее ожесточенной. Данная ситуация отнюдь не случайна: именно в горных районах долгое время существовало совершенно иное общество, нежели на равнинах, обладавшее своим уникальным менталитетом и живущее по своим законам. Регулярная церковь порой появляется там довольно поздно, влияние ее слабее, что нередко способствует разнообразным ересям: районы наибольшей активности альбигойцев и вальденсов становятся в Новое время местами значительной «активности» ведьм. Начиная со Средневековья именно в этих регионах практически проходит один из фронтов борьбы мира христианского с миром нехристианских, более древних, верований.

Будучи лишь одной из форм социальной нетерпимости, охота на ведьм отнюдь не уникальна. Другим проявлением той же тенденции стала значительно более активная, чем в Средние века, борьба с теми иноверцами, которые давно уже не были новы для европейского общества. Так, испанский король Филипп III вопреки экономическим резонам санкционировал изгнание из Испании морисков. После отмены Нантского эдикта Людовик XIV отдал приказ уничтожить общину вальденсов (приверженцев одной из ересей, зародившейся еще в XII в.), да и сама возобновившаяся борьба с протестантами во Франции стала явным пересмотром тех условий религиозного мира, которые сложились еще при воцарении Генриха IV.

С новой силой различные государства Европы поражают вспышки агрессивного антисемитизма: после 1648 г. войска Богдана Хмельницкого с остервенением уничтожают евреев на территории Польши, в 1669–1670 гг. император Священной Римской империи Леопольд I выселяет евреев из Вены, постоянным преследованиям в Испании и Португалии подвергались марраны.

Исключения из этого ряда хотя и имели место, но оставались весьма немногочисленны. Отдельные голоса в защиту веротерпимости раздаются уже в XVI в. (С. Кастеллион, М. Монтень). Нидерланды в XVII в. демонстрируют немало примеров толерантного отношения к иноверцам, однако магистральная тенденция начинает меняться лишь с конца этого столетия — с выходом «Писем о веротерпимости» английского философа Дж. Локка и с наступлением эпохи Просвещения.

 

Поиск

Поделиться:

ФИЗИКА

ХИМИЯ

Яндекс.Метрика

Рейтинг@Mail.ru