ОСНОВНОЕ МЕНЮ

НАЧАЛЬНАЯ ШКОЛА

РУССКИЙ ЯЗЫК

ЛИТЕРАТУРА

АНГЛИЙСКИЙ ЯЗЫК

ИСТОРИЯ

БИОЛОГИЯ

ГЕОГРАФИЯ

МАТЕМАТИКА

ИНФОРМАТИКА

НЕКОТОРЫЕ ЧЕРТЫ СОЦИАЛЬНО-ЭКОНОМИЧЕСКОЙ И ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЖИЗНИ В XVI–XVII ВЕКАХ

ИЗМЕНЕНИЯ ДЛЯ ИСТОРИКА — ТЕМП, ДЕМОГРАФИЯ, ИСТОЧНИКИ

С исследовательской точки зрения особенности рассматриваемого периода всемирной истории вытекают из временных (темпоральных) и количественных характеристик присущих ему социальных процессов. Нарастает темп изменений на всех структурных уровнях исторического времени, и большой и малой длительности, даже географическая среда во все возрастающей степени подвергается воздействию как разрушительных, так и созидательных усилий человека.

Демографический рост и образование новых, национальных государств с развитым бюрократическим аппаратом, с усложняющейся системой администрирования ведут к появлению значительных массивов письменных документов и материалов, к формированию государственных и других архивов, где хранятся многочисленные и зачастую однородные данные, пригодные для статистического и математического анализа. Распространение грамотности и развитие книгопечатания также во много раз расширяют круг источников исторического исследования. Все это позволяет сделать его масштаб более подробным, гораздо пристальнее всматриваться в реалии повседневности, ближе узнавать людей того времени. Вместе с тем охватить «все» сведения по тому или иному предмету одному человеку становится почти невозможно, хотя именно тогда появляются грандиозные труды эрудитов, впечатляющие своим размахом и полнотой, такие как словари Шарля Дюканжа и энциклопедия Пьера Бейля.

Можно ли выразить в одном-двух понятиях, в какой-то формуле суть изменений, происходивших в ту эпоху? В советское время было принято обозначать их (хотя и с оговорками) как переход от феодализма к капитализму, «генезис капитализма». На сегодня никаких альтернативных, более внятных или исчерпывающих формулировок не предложено, если не считать использовавшихся ранее и довольно расплывчатых терминов «Средние века» и «Новое время». Историки всего мира, не только российские, нередко прибегают к понятиям «капитализм», «капиталистическое производство», «буржуазный», но далеко не всегда утруждают себя их уточнением, хотя, если разобраться, подразумеваемых оговорок стало еще больше.

Видимо, объективное наличие некоторого ряда феноменов, скрывающихся за словом «капитализм», представляется очевидным, а копание в теоретических нюансах, некогда обязательное для советских историков (был ли тот или иной процесс уже капиталистическим или еще докапиталистическим, когда именно установился новый строй в той или иной стране — причем всегда со ссылкой на verba magistri), теперь выглядит схоластическим или в лучшем случае считается уделом философов и социологов.

Однако вопрос о том, насколько жизнь общества укладывается в схемы и как эти схемы конструируются, важен и для истории, и для понимания сегодняшнего дня. «Феодализм», занимающий одно из главных мест в марксистской схеме, никто специально не строил, этот термин стал применяться для обозначения определенного общественного уклада лишь в XVIII в., когда сам этот уклад уже изжил себя в Европе, т. е. люди, жившие еще раньше при феодализме, об этом не догадывались. Социализм, напротив, сразу возник как некий «проект», как долженствование и предполагаемая цель человечества. Капитализм находится где-то посредине: никто его специально также не возводил, но усилия людей, боровшихся за свободу торговли, за развитие промышленности, за равенство, наконец, были куда более осознанными, чем в Средние века — в смысле общественных перспектив. На этой стадии «научное», т. е. систематизированное, являющееся плодом специальных изысканий, знание об обществе постепенно стало обязательным компонентом идеологий. «Капитализм» поэтому не есть ярлычок, приклеиваемый произвольно к совокупности множества разнородных и мало связанных между собой явлений; термин появился тогда, когда экономисты и историки заметили феномен и ощутили потребность его назвать. Капитализм — это общественный строй или уклад (в последнем смысле слово употреблял Маркс), основанный на рыночных отношениях и свободе предпринимательства, который утверждался в той или иной форме в том или ином месте и в то или иное время, как правило, непростым способом — в борьбе с другими укладами. (Некоторые историки находили его и в глубокой древности.) Не чистый конструкт (примышленное к реальности обозначение), и в то же время не объективная данность, а коллективное изобретение — продукт ума (ментальности) и деятельности многих поколений. Капитал (иначе говоря, получение прибыли) стал источником развития. Сначала это было товарное производство, затем производство виртуальных ценностей (денег). Произошла капитализация мира, превращение его в источник доходов — такая ментальная установка в конечном счете возобладала в экономике.

Для «феодализма» характерно специфически нераздельное соединение власти (права) и собственности — сочетание этих параметров определяет место человека, а точнее его рода, в социальной иерархии, имеющей форму пирамиды. При «капитализме» собственность обезличена: не власть наделяет богатством, а богатство властью. В XVI–XVII вв. исход соревнования этих принципов был далеко не ясен, в том числе и в Европе. Возникновение мануфактур, развитие рыночных отношений и товарного производства, ориентация на спрос и возрастание роли кредита, который благодаря торгующим финансовыми услугами банкам становится самостоятельной отраслью экономики, стимулировали экспансию Европы. Однако за ее пределами европейские новации не встретили понимания, они были отвергнуты странами, имеющими собственные тысячелетние традиции — Китаем, Японией, Индией. Выбор в пользу закрытости сделали политические «элиты», хотя предпосылки для развития рыночных отношений существовали и в этих странах. Но до поры до времени они могли развиваться в рамках отдельных «миров-экономик», как называл такие конгломераты, формировавшиеся вокруг крупнейших цивилизационных центров, Ф. Бродель. Только образование мирового рынка и развернувшееся на нем соперничество побудили отставшие страны к «модернизации» в капиталистическом духе.

СОЦИАЛЬНОЕ

Картина социальной жизни раннего Нового времени (или очень позднего Средневековья, что примерно то же), если рассматривать ее в контексте «прогресса», выглядит очень неоднородной, если не сказать противоречивой. Наряду с другими рынками формируются рынки рабочей силы, при этом квалифицированный наемный труд и физический труд постепенно перестают быть презираемыми, о чем красноречиво свидетельствуют новые установки в воспитании, касающиеся даже семей просвещенных деспотов.

В то же время новое дыхание и новые формы обретают торговля людьми и рабский или подневольный труд, которые парадоксальным образом сочетаются с рыночными способами хозяйствования и именно от них получают новый импульс. Прежде всего имеется в виду вывоз рабов на американские плантации, главным образом из Африки, и запоздалый подъем барщинного хозяйства на Востоке Европы, который приводит к новому закрепощению крестьян на землях помещиков, поставляющих сельскохозяйственные продукты на рынок, в том числе международный.

Подневольное состояние значительной, иногда большей части общества — феномен, вполне характерный для Средних веков, которым было знакомо и рабство, как оно знакомо и нашему времени. В Средние века работорговля являлась одной из форм международной торговли, в частности между Востоком и Западом. Кочевники поставляли тысячи рабов из Восточной Европы на невольничьи рынки Малой Азии и Причерноморья, откуда они иногда снова попадали в Европу, на этот раз в Западную. Но здесь рабство не получило широкого распространения, возможно, вступая в противоречие с христианской идеологией. Как бы то ни было, идея о том, что можно владеть людьми как любым другим имуществом, что такая власть вытекает из законов природы, вполне соответствовала патриархальному политическому укладу Средних веков, в котором право на власть ассоциировалось с особым статусом, с прирожденными, священными правами государей. Все подданные стояли ниже их (если не считать магнатов, которые также были в своем роде государями и равными государям). Но подневольное состояние очень часто было выгоднее, а может быть, и почетнее свободного. Слово «министр» происходит от латинского понятия «слуга», потому что министрами государева двора становились дослужившиеся до высших постов слуги. В России XVI в. высшим почетным титулом был «слуга государев». Главенствующее в Средние века военное сословие в значительной мере рекрутировалось из таких слуг, они участвовали в первоначальном формировании слоя рыцарства. На Востоке привилегированные военные части комплектовались по специальной системе из отпрысков покоренных народов; янычары в Турции со временем стали влиять на выбор султана, в Египте мамлюки превратились в правящее сословие. В Китае чрезвычайную силу набрали евнухи, насчитывавшиеся десятками тысяч и часто руководившие всей государственной политикой. В общем, быть зависимым не обязательно означало быть лишенным власти, зависимость от правителя приближала к нему. Это один из элементов социальной мобильности, существовавшей и в средневековом сословном обществе.

Повсеместно люди делились на податных и неподатных, простолюдинов и белую кость, принадлежность к которой, как правило, сочеталась с занятиями военным делом. На закате Средних веков в Европе привилегии получают и ученые люди, доктора (ранее ими пользовалось духовенство, из которого они вышли). Их значимость связана с их знаниями, с должностями, которые они занимают, и эти должности, в соответствии с тогдашними представлениями о месте человека в обществе, рассматриваются как его личная, часто семейственная принадлежность: должность не только можно купить, но и передать по наследству. На Востоке это часто было узаконенной практикой, на Западе (во Франции, в Англии, в Риме) ее не одобряли, но порой тоже пытались узаконить. Административная должность обеспечивала особое место в обществе, давала права на благородство, как титул, который состоятельный человек в это время мог купить, а иногда владельцев должностей даже принуждали покупать титулы.

Если для изначально зависимых людей и даже групп в позднесредневековый период открывалась возможность подниматься по социальной лестнице, то другие, формально свободные и привилегированные слои средневекового общества вследствие имущественного расслоения становились уязвимыми. Это относится к низшей и наиболее массовой части военного сословия, служилым людям, получавшим от государства надел для прокормления. В силу циклических законов рынка и других причин немногие из них богатели, а большая часть беднела. Эта наиболее многочисленная часть дворянства была одним из столпов средневековой «демократии» и в то же время источником повсеместных смут — она кормилась за счет войн, а при их отсутствии или неудачном исходе была склонна к асоциальному поведению, проще говоря к разбою и участию в волнениях. Такая военная прослойка имелась и в Европе (рыцарство, польская шляхта, русское мелкое дворянство и отчасти казачество), и на Востоке: в Турции (тимариоты), в Китае, в Корее.

Служилые люди повсеместно стремились сделать свои владения наследственными и прикрепить к ним земледельцев, а иногда, наоборот, согнать их с отнятых участков. Государственная власть вмешивалась в эти отношения, прежде всего в фискальных целях, в Турции, Китае, Японии, Венгрии, Скандинавии, противодействуя «несправедливому» переделу земель и защищая податное сословие. Но в некоторых случаях, как например в Иране в конце XVII в., инициатива закрепощения исходила напрямую от государства.

ПОЛИТИЧЕСКОЕ

Историки политических учреждений в Европе XVI–XVII вв. говорят о существовании в это время так называемых «составных монархий» (англ, composite monarchy), причем это словосочетание может обозначать две разные вещи: 1) государство, в котором политическую роль играют несколько сословий, в большинстве случаев это та же сословно-представительная монархия (например, в Англии); 2) государство, состоящее из разных народов, фактически почти синоним империи (Габсбургская, Османская). В Средние века, уже ближе к их закату, власть монарха стала ограничиваться сословнопредставительными учреждениями, где собирались, как правило, депутаты от дворянства, духовенства, горожан, реже — свободных крестьян. Государи были вынуждены созывать эти собрания, например Генеральные Штаты во

Франции, чтобы объявлять войну и утверждать необходимое для этого взимание налогов. Существование таких учреждений имело для правителей и некую политическую выгоду: они могли опереться на них, апеллируя к защите общегосударственных интересов в борьбе со своевольными магнатами и сепаратизмом. Подобные органы, не обязательно сословного характера, имелись не только в Западной Европе, в частности монгольские курултаи или Земские соборы в России. Относительно последних в историографии идут споры, насколько можно говорить об их сословно-представительном характере, хотя в период, близкий к Смутному времени, такие функции, связанные с необходимостью выбирать кандидатов на царский трон, явно присутствовали.

В названных учреждениях видят прообраз будущей «демократии», но на заре Нового времени эти ростки парламентаризма парадоксальным образом ущемляются в пользу абсолютной власти монархов, парадокс здесь в том, что путь от средневекового сословного представительства к буржуазной республике лежит через ничем по сути не ограниченный суверенитет единоличного государя. Марксистская социология объясняла этот феномен неустойчивым равновесием политического влияния двух классов — дворянства и буржуазии, но сегодня хотелось бы подчеркнуть, во-первых, причудливость исторического существования и развития общественных институтов, эта причудливость не вписывается в схемы, нанизывающие все жизненные сферы на один стержень, а во-вторых, тот факт, что абсолютизм явился определенным венцом государственного строительства и развития политического сознания, в котором общее благо стало отождествляться с персоной государя, но государя — не столько верховного собственника страны и подданных, сколько главного слуги Левиафана (выражение Т. Гоббса), главы государственной машины. В этом смысле абсолютный монарх — ее воплощение, высший чиновник, командующий армией чиновников. Тут можно провести некоторую параллель с неевропейскими странами, имевшими высокоразвитые государственные традиции, в частности с Китаем или Японией, где, однако, в рассматриваемый период императорская власть вырождается, превращаясь в чистый символ и замещаясь другими структурами (сёгунат). Впрочем, проведение подобных параллелей для историков чревато риском смешать вечное и временное, цикличные феномены со «стадиальными», историю общества в целом с историей учреждений. Всегда и везде разворачивается борьба между унитаризмом и сепаратизмом, между концентрацией власти и ее распределением, между централизацией и автономией. В России жестоко подавляются новгородские вольности, в Испании (позднее) вольности Арагона — можно ли видеть здесь проявления одного или хотя бы вызванных одинаковыми причинами процессов? В разных частях Европы подданные поднимаются или устраивают заговоры против монархов, называя их греческим словом «тираны»: в Испании комунерос против императора Карла, во Франции монархомахи против королей, в Англии парламент — было ли все это побочным результатом прихода абсолютизма?

Нужно иметь в виду, что новые веяния и давно известные идеи могут применяться к совершенно разным явлениям и институтам, при всей их внешней похожести. Например, империи в эпоху раннего Нового времени далеко не потеряли своего значения и перспективности как политические «проекты». Священная Римская империя при Карле V обрела давно забытую грандиозность, казалось бы, ненадолго, но на ее обломках сформировалась австрийская империя Габсбургов, просуществовавшая еще триста с лишним лет. В Китае одна династия и даже один правящий этнос сменил другой, но империя сохранилась. В Индии империя Моголов более или менее благополучно продержалась на протяжении всего четырех поколений правителей, как в наше время Советский Союз (а в XV в. Бургундское государство), но не стала ли ее история важнейшим вкладом в будущее национальное единство, учитывая политику терпимости некоторых из них? Вообще религиозная и национальная терпимость — вынужденный выбор для многих империй, состоявших обычно из разных этносов и представителей разных конфессий. Любопытна в этом отношении история Османской империи, мусульманского государства, сохранившего свой азиатский облик, но в то же время ставшего преемником Византии, своего рода третьим Римом (или Румом). Близость к Европе, возможно, не только стала фактором ослабления Порты, но и помогла ей выжить, что особенно сказалось уже в современную эпоху.

Знаменательные изменения происходят в начале Нового времени с самой материей государства. Формируется бюрократия, созревает класс чиновничества, который соответствует новым представлениям о политических учреждениях. Хотя о парламентаризме и партиях говорить пока рано, чиновники образуют костяк новой государственной машины, будучи ее винтиками. Слуги государя становятся господами, сам он — слугой общества и закона, хотя бы в идеале. Идеальная функция нового чиновника — управлять потоками, его интересы — угодить начальству, не нарушать инструкций (никакой самодеятельности), но не забывать и себя. Только намного позже в Новом Свете потомки американских колонистов, стараясь взять все лучшее из европейского опыта, попытаются создать «демократию» с опорой на вооруженный народ, в которой государство действительно подчинено (служит) обществу, хотя и этот опыт далеко не во всем успешен.

В административной сфере также причудливо сочетались разнородные тенденции, что выразилось в уже упоминавшейся продаже должностей, особенно распространенной на Востоке. Не только в Западной Европе, но и в России, в Турции с XVI в. собственно государственные органы, приказы, обособлялись от аппаратов управления дворцом и личным хозяйством монархов. Везде, от Франции до Китая и Японии проводятся учет и оценка земель для пополнения доходов государства. В то же время в Восточной и Западной Индии (Америке), в Китае династии Цин, на Востоке Европы и в Турции сохраняются старинные механизмы управления, основанные на круговой поруке и удобные и в новых условиях для управления большими группами людей (общинами).

РЕВОЛЮЦИИ

Рубеж Средних веков и Нового времени ознаменован явлением, которое сегодня мы называем «революциями». Восстания, перевороты и мятежи сопровождали всю историю властных отношений в человеческом обществе. Но о революциях заговорили тогда, когда стало заметно, что в результате социальных конфликтов меняются не только люди или группы людей, стоящие у власти, но весь строй общества, начиная от экономических структур и заканчивая господствующими идеями.

Понятие социальной революции было глубоко разработано в марксизме, который считал революции проявлением законов истории, способом смены отсталого общественного строя более «прогрессивным», прежде всего феодального буржуазным (процессы, разворачивавшиеся на глазах Маркса и Энгельса). Это представление имеет право на существование в той мере, в какой можно провести аналогию между техническим прогрессом (совершенствованием орудий, механизмов и приспособлений) и социальной «технологией». И если техника в производстве и повседневной жизни рано или поздно «модернизируется» повсеместно, в силу связей и соревнования между разными обществами, то социальное обновление, судя по всему, слишком приблизительно описывается стадиальной схемой, потому что мотивация человеческого поведения противоречива и разнообразна, репертуар ролей несводим к сословной и классовой принадлежности. Конфликты, вызванные экономическими интересами, в том числе вечное противостояние бедных и богатых, накладывались на этнические и религиозные, которые все же очень трудно свести к неосознанному выражению классовой борьбы, объективно ведущей к прогрессу.

XVI и XVII века в Европе и во всем мире заполнены смутами, крестьянскими войнами и восстаниями и другими вспышками недовольства. Большинство из них сочеталось с конфликтами международного характера, т. е. с войнами, и с религиозной конфронтацией. Это относится и к Смутному времени в России, и к Тридцатилетней войне, которая с «европоцентристской» точки зрения была прообразом будущих мировых войн, ибо затронула весь тогдашний европейский мир. Среди мотивов и обоснований войн и переворотов по-прежнему на первом месте династические интересы, национальные и патриотические чувства уже пробудились, но их роль для этого времени не стоит преувеличивать.

Национально-гражданское самосознание быстрее развивается в тех странах, где формируются абсолютные монархии (Франция, Испания) и где революции пробуждают политическую и экономическую активность (Нидерланды, Англия). Все эти страны в XVI–XVIII вв. поочередно претендуют на гегемонию в Европе и связанном с ней мире, в том числе в колониях, которые уже начинают подвергаться переделу.

Главенствующие на пике Средневековья в политическом и духовном отношениях части Европы (Германия как центр империи и Италия — резиденция пап) остаются раздробленными, становятся ареной кровопролитных общеевропейских войн и на время превращаются в захолустье Европы.

ЦЕРКВИ И РЕЛИГИИ

XVI–XVII столетия — время религиозных схизм и реформ не только на Западе, но и в России (никонианский раскол), и в иудейской диаспоре (саббатианство). Впрочем, межконфессиональная и внутриконфессиональная борьба постоянно сопровождает всю историю религий. В геополитическом плане западное христианство наверстывает потери раскола благодаря колониальным захватам и миссионерской деятельности, распространяющейся на весь мир и приносящей богатые плоды, в том числе в Китае и Японии. Но в указанных странах эти плоды сводит на нет местная политическая конъюнктура, как и в других регионах, в частности в Африке, где католическое влияние слабеет под напором ислама или местных традиций (Эфиопия, Конго). Вообще знамением времени становится подчинение религии политике и ослабление политической и экономической самостоятельности церквей. Монастырское землевладение ограничивают не только в Англии и Скандинавии, но и в России, духовенство лишается налоговых и сословных привилегий (представительства) не только в протестантских странах, но и в Венеции.

Важнейшим косвенным результатом Реформации в конечном счете стало утверждение идеи веротерпимости, имеющей общие корни с ренессансным свободомыслием и для средневековой Европы чуждой. Благодаря религиозным коллоквиумам и соглашениям выработалось, пока в зачаточном виде, понимание необходимости считаться с чужим мнением. Правда, зачастую внешняя веротерпимость на деле сводилась к ограниченному допущению других культов в силу тех или иных причин (сосуществования разных этносов, пограничного положения) при господстве главной конфессии. Такая ситуация имела место в Польше, Венгрии, Османской империи. На Востоке относительно мирное сосуществование разных вер, например буддизма, конфуцианства и даосизма в Китае, имело более древние традиции. Но и здесь проявления государственной веротерпимости и поисков синтеза, такие как в Индии в правление султана Акбара, встречались чересчур редко, чтобы можно было увидеть в них общую закономерность.

ЭКОНОМИЧЕСКОЕ

Для понимания собственно экономических процессов, как это ни парадоксально, нужно отталкиваться от тех изменений, которые происходили в ментальности.

На рубеже Средних веков и Нового времени наметилось доминирование парадигмы постоянного роста и постоянного обновления. Чтобы началось развитие производства, необходимо утверждение в умах этих парадигм. Можно сослаться на заложенную в природе человека тягу к накоплению или его инстинктивную любознательность, но для того, чтобы эти потребности привели к появлению современной экономики, они должны оформиться в некие коллективные ментальные тренды. В то же время для этого нужны, разумеется, и особое стечение обстоятельств, и определенные предпосылки, в том числе и чисто материальные.

В нашем случае это было наличие в Европе некоторого количества независимых государств, конкурирующих между собой, но и объединенных общим культурным, или цивилизационным багажом, не в последнюю очередь христианским, т. е. средневековым и античным. Христианское общество с подозрением относилось к богатству, которое считалось терпимым в силу несовершенства земной жизни. Перенос интереса на земной мир способствовал легитимации идеала накопления, но одновременно и революций ради «справедливого» передела собственности.

Схему дальнейшего развития экономики можно также строить на противопоставлении различных путей и взглядов, определявших ее состояние. Все они так или иначе связаны между собой: противостояние натурального хозяйства и рыночного клонится в рассматриваемый период к явному перевесу последнего, альтернатива свободы торговли и стремления управлять процессом выливается в последующие столетия в борьбу экономического либерализма и протекционизма (в рассматриваемый период — меркантилизма), баланс вещных и виртуальных средств обмена изменяется в сторону торжества кредитной экономики. Она обеспечивает рост производства, финансовые инвестиции, диверсификацию отраслей, преобладание предложения над спросом. Вместе с тем она несет с собой инфляцию как условие развития, финансовые спекуляции, банкротства и периодические кризисы. Зарождение новых кредитных отношений имело для Нового времени не меньшее значение, чем открытие Америки (эта параллель сходится в одну линию, если вспомнить о будущей роли доллара как мировой валюты и об участии генуэзского банка Сан-Джорджо в финансировании экспедиции Колумба).

Уже упомянутый меркантилизм был не столько теоретическим оправданием, сколько первой реакцией на этот процесс, стремлением общества в лице государственной власти придать ему управляемость. Желание накапливать деньги (внутри государства) отражает одну сторону рыночной экономики, традиционную, и для того периода оправдывается еще и тем, что деньги не стали в полной мере условной ценностью, они (драгоценные металлы) сохраняли характер реальной ценности, гарантируемой одинаково для всех природой. Другая сторона, выражаемая тем, что деньги должны работать, продаваться, крутиться, чтобы приносить доход, связана больше с их виртуальной спецификой и противоречит наличию всевозможных границ и барьеров, в перспективе она ведет к «глобализации».

Противоречивость и переходность раннего Нового времени ярко проявилась в феномене продажи должностей, о котором говорилось выше. Государство, одной из функций которого является перераспределение доходов, должно как-то и себя обеспечивать. В Средние века доходы человека были привязаны к его месту на общественной лестнице, человек тесно срастался с местом, но отсюда вытекала и возможность отчуждения, распоряжения им как имуществом — это явление того же порядка, что и продажа целых провинций и графств. Было понимание несовместимости службы обществу, как и Богу, с корыстью, извлечением доходов, однако симония больше всего процветала в Риме, что и стало одним из поводов к Реформации.

Во многих странах, особенно на Востоке, место и титул (например, заминдара в Индии) можно было продавать; наличие должности предполагало получение официальных подарков от просителей не только в России, но

и, например, в Англии. В конце Средневековья, таким образом, возникают элементы рыночно-правовых отношений, торговли властью, правом как собственностью. Вместе с тем было понятно, что правосудием нельзя торговать и что правовые полномочия требуют наличия некоторых знаний. Отсюда требование специальных знаний у чиновников — в Китае, где они должны были сдавать экзамены, в какой-то степени и во Франции, где делались попытки оформить существующую практику продажи и законодательно. В последнем случае покупка должности могла преследовать как цели престижа, так и получение доходов, своего рода инвестиция капитала в собственность, приносящую постоянный и относительно гарантированный доход. Со стороны государства это выглядело как род займа, погашаемого должностным жалованьем, почти разновидность рент, получивших в этот период во Франции чрезвычайное распространение.

В общем, попытки легализации продажи должностей служат одним из подтверждений того, что при власти находятся чаще не самые мудрые, образованные и достойные люди («меритократия»), а самые богатые, влиятельные и изворотливые. Первые только служат вторым, как в Китае XVII в., где захватившие власть маньчжуры использовали образованных чиновников в качестве хранителей государственной традиции.

Впрочем, мир накануне Нового времени, конечно, не мог являть собой царство социальной справедливости, смутное представление о которой только начинало приобретать определенные очертания в трудах авторов утопий.

 

Поиск

Поделиться:

ФИЗИКА

ХИМИЯ

Яндекс.Метрика

Рейтинг@Mail.ru